Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 482)
– Он ушел, я выгнала его, – повторила Алиса.
– Эти вещи его, я даже не видела их. Он, когда пришел, снял пиджак. Наверное, выложил телефон и ключи из кармана. А потом, когда мы поругались, схватил пиджак и выскочил, забыв про ключи и… Я же не отрицаю! Я даже не знала, что его ключи так и лежат у меня в коридоре! Это он сам их выложил. Я и внимания не обратила. Мне было не до этого, поверьте.
Алиса сцепила пальцы рук. Она смотрела на своих одноклассниц – на Светлану и Елену.
– Это ты его убила! – сказала Елена, глядя на нее в упор.
– Что ты мелешь?! Ты дура! Дрянь! – Голос Алисы сорвался.
– Это ты дрянь! Маньячка, сумасшедшая, как и вся ваша семейка! Все эти твои бабки и прабабки Аннет и Аврора. – Елена обернулась к Кате, к Мещерскому, к Лужкову: – То, что я вам рассказала, что мы сделали все вместе, вчетвером, – ужасно. У меня сейчас у самой дети. Думаете, я по ночам от кошмаров не вою, представляя, что кто-то может такое и с моими детьми сотворить? Но у нас – единственное оправдание: мы были оболванены, зачарованы. Мы были отравлены этими россказнями, которыми она нас пичкала! Детям вон про ведьм-людоедок рассказывают из пряничных домов. Знаете, что для нас было пряничным домиком? Эта вот чертова наша мыловаренная фабрика! А ведьмой – сумасшедшая старуха, пьяница, ее бабка Аврора, бывший директор фабрики. Она после выхода на пенсию совсем опустилась, пила как полковая лошадь. Ее мать Аннет Астахова рассказала ей всю эту историю, эту кошмарную сказку, когда она уже была взрослой, студенткой. Хватило ума! А уж Аврора-карга поведала это ей, своей внучке, – Елена ткнула пальцем в Алису, – когда ей стукнуло всего девять лет. Девять лет девчонке! И она, конечно, не удержалась, рассказала нам, своим подружкам. И домой к Авроре привела, а та повторила свой рассказ, налакавшись водки. И потом мы слышали это на протяжении месяцев, на протяжении лет! Это стало нашей легендой, игрой. Понимаете, игрой! Мы играли в это, как дети играют в казаки-разбойники. Никаких моральных ограничений, только игра и жестокость и дикие кровавые подробности, как в фильмах ужасов…
– Ты все лжешь, сука! – хрипло выкрикнула Алиса. – Это было на самом деле, это не сказка!
– Конечно, не сказка. Раз на фабрике трупы нашли. Как раз, как в нашей сказке детства, семь человек сброшены в подвал, убиты из «маузера» в затылок. Мальчишка-гимназит, девчонка-барышня, их мать, их дядя, их старая нянька и двое слуг, кастратов-скопцов. Ну же, Алиса, расскажи нам эту сказку с самого начала! Чтобы вот они, – Елена кивнула на участкового Лужкова, Катю и Мещерского, – тоже все поняли наконец!
– Пошла к черту!
– Давай, Алиса, рассказывай, – тихо попросила Светлана Колганова. – Я же слышала, что ты Саше кричала там, в квартире: слюнтяй, недоумок, тряпка, трус! Только он был не слюнтяй. Он и тогда, мальчишкой, не мог этого вынести – хотел с собой покончить. А теперь, взрослым, он все это пережил заново, и, если бы только она заговорила, он бы во всем признался. Он так тебе и кричал: я больше не могу, я устал бояться и каяться всю жизнь! ОНА все вспомнила!
– Единственное оправдание того, что мы сделали это, что мы были такими тварями в детстве, – твердо, безжалостно повторила Елена, – это то, что мы находились под негативным влиянием, наслушавшись россказней твоей бабки Авроры, бабки-алкоголички, свихнувшейся на ваших семейных мерзостях. Это и на взрослых воздействует, а уж на тринадцатилетних подростков – ого-го! Мне ли не знать, у меня двое детей. Это ты, Алиса, бесплодная смоква. Червивое чрево. Ну же, рассказывай, подруга, с самого начала! У твоей прабабки-суки Аннет, по словам Авроры, ведь тоже имелось свое оправдание.
Елена обернулась к Кате, словно ища у нее поддержки. Но Катя, как и они все, пока еще ничего не понимала.
Алиса Астахова глядела в окно – в надвигающиеся на Безымянный переулок сумерки.
Темные глаза – провалы на бледном лице.
Лицо – как гипсовая посмертная маска.
Из сумерек, запечатленное на стекле, на нее смотрело сквозь время и расстояние другое лицо, другие глаза.
Тоже темные, с расширенными зрачками, когда-то прекрасные, бездонные очи, а ныне полубезумные, покрасневшие от дыма, усталости, злости и слез.
Глава 42
Пальцы врастопырку
Аннет Астаховой исполнилось двадцать пять лет. Свои первые четверть века она отмечала в нетопленной спальне особняка, доставшегося ей от старшей сестры Адели, на кровати, заваленной шелковыми пуховыми одеялами и матросскими бушлатами.
В ночной сорочке и панталонах она подошла к окну, стала вглядываться в сизый зимний день. По заплеванным семечками, облитым мочой улицам среди сугробов ездили грузовики. На стылых площадях Москвы до хрипоты и ора митинговали. Осатаневший от митингов и пьянства народ с гиканьем и улюлюканьем ловил не успевших сбежать городовых и полицейских приставов и швырял их в полной выкладке с мостов в ледяную воду Москва-реки, набив карманы полицейских шинелей камнями. Тем, кто пытался выплыть, стреляли в голову из винтовок и «маузеров».
Аннет Астахова приобрела и себе «маузер». Он оттягивал ее тонкую руку, но стреляла она прилично.
Таких времен она ждала давно. В такие времена можно было заставить платить по всем долгам. И она собиралась это сделать.
Она закурила сигарету в мундштуке. Начала одеваться – очень скромно. Платье и пальто она позаимствовала у своей горничной. Но грубое сукно не могло скрыть ее природного фамильного изящества.
Аннет была похожа и не похожа на свою старшую сестру Адель. Та заменила ей мать, стала первой наставницей, подругой. Аннет восхищалась Аделью – ее деловой хваткой, ее энергичным характером, ее бесстрашием, бескомпромиссностью и передовыми взглядами. Адель управляла бакалейными предприятиями своей закадычной подруги Серафимы Козловой. И Серафиму Аннет тоже обожала. Две эти женщины были ее путеводными звездами с самого детства, потому что родители умерли рано, и сестра и ее богатая подруга взяли на себя воспитание и образование Аннет.
Аннет училась в лучшей гимназии Москвы. Затем в лучших пансионах Швейцарии. Она слушала лекции в Сорбонне и весело и с пользой проводила время в Париже. Она хотела посвятить себя юриспруденции, потому что с пятнадцати лет все ее воображение занимал долгий судебный процесс, который вела Серафима Козлова с помощью Адели против изуверов сектантов-скопцов, прятавшихся под крылом мыльного фабриканта Якова Костомарова.
Но мечтам стать первой в России блестящей юрист-девицей не суждено было исполниться. Летом тринадцатого года Адель Астахова и Серафима Козлова, отправившиеся на автомобильную прогулку из подмосковного имения на Яузе Светлое, бесследно пропали. Их искали три месяца, но так и не нашли. Ни следов, ни тел. Ничего.
Аннет приехала в имение, когда там кишела полиция, а вызванные из города казаки нагайками жестоко пороли мужиков, добиваясь от них признания в том, что это они убили хозяйку имения и ее управляющую.
У молоденькой Аннет имелась другая версия, и она высказала ее полицейскому приставу. Тот внимательно выслушал, но предпринимать ничего не стал. Позже Аннет советовалась с юристами Серафимы Козловой, но те отвечали: это лишь ваше предположение, милая, доказательств полиция не нашла.
Вообще все сразу изменилось со смертью Серафимы и Адели. На состояние Серафимы нашлись наследники из числа дальних родственников из Самары. На воспитанницу Аннет они откровенно косились. Аннет получила наследство от сестры Адели. Но оказалось, что та многое жертвовала благотворительным фондам, а также кружкам движения за женскую эмансипацию и равноправие и негласно – организациям, поддерживавшим разного толка революционеров.
Деньги утекали быстро. С революционерами Аннет познакомилась и сошлась. Октябрь семнадцатого она встретила в Москве. И поняла, что час пробил.
Для оплаты по всем долгам, даже тайным.
Для мести.
Для сведения счетов, не опасаясь возмездия.
Она жаждала отомстить. Она ведь точно знала, кто причастен к смерти Адели и Серафимы. Но все эти годы у нее, молоденькой барышни, были связаны руки. И вот путы спали. А сердце Аннет давно окаменело от горя.
Дымя сигаретой в длинном мундштуке, застегивая пуговицы дрянного пальто, напяливая на себя портупею с «маузером», Аннет прикидывала в уме, к кому обратиться за помощью в таком деле.
К анархистам в Дом анархии или же к деятелям из совсем недавно созданной Чрезвычайной комиссии? И тех и других она знала – встречалась с ними на митингах и собраниях. Красивая образованная барышня-товарищ – о, она научилась это использовать! Жизнь всему научит, господа!
Анархисты… Но там, в этом Доме анархии, все говоруны-ораторы в матросских бушлатах и чеховских пенсне. И все сплошь охальники. А это значит, что придется многим
Чекисты из чрезвычайки… От них мурашки по коже. Но они все – страшные ханжи и моралисты. А это значит,