Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 467)
– Хорошо, я приму к сведению вашу жалобу и приму меры.
Старичок воровато закрыл створку окна. И задернул кружевную шторку.
– Вот так. Нет идиллии, – констатировал Мещерский. – Не все бедной Лизе сочувствуют.
– Кляузник. – Лужков оглядел дом. – А бабулька-то нам снова соврала.
– Что, двинем опять туда уличать старушку? – спросил Мещерский. – Дожимать?
– Нет. Пока оставим все как есть. Надо переварить информацию.
Когда они сели в машину Мещерского, Лужков достал из кармана баночку с таблетками и погремел ею возле уха.
– Спи, моя радость, усни. Да, господин орнитолог?
– Антрополог, – Мещерский усмехнулся, трогая машину с места.
И они действительно сначала отвезли Катю к ее дому на Фрунзенской набережной через пробки Садового кольца. А затем, уже вдвоем, поехали по Садовому в сторону Павелецкого вокзала и Валовой.
– Это дело мутное, – сказал Лужков. От таблеток голубые глаза его блестели. Он снова достал баночку и закинул в рот еще пару таблеток.
– Мы вместе во всем разберемся. – Мещерский обернулся к нему. – Дима, вы бы полегче с этим.
– С этим? – Лужков снова погремел баночкой. – «Мы все грешны, и я не меньше всех. Грешу в любой из этих горьких строк. Сравненьями оправдываю грех, прощая беззаконно
– Не все. Вы другой его сонет олицетворяете: «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж достоинство, что просит подаянье. Над простотой глумящуюся ложь, ничтожество в роскошном одеянье».
– Ну, вроде того, – глаза Лужкова заблестели еще ярче, словно аквамарины на солнце, хотя было темно. – А вы быстро все схватываете, господин археолог.
– Антрополог.
– Мы приехали. – Лужков кивком указал на громаду гранитного дома на Валовой напротив «Сити-банка». – Зайти в гости не желаете? Вы насчет моего опыта обращения с больными интересовались. Могу продемонстрировать. Покажу вам своего старика.
Они вошли в подъезд и поднялись на новом лифте, скользящем в шахте-кишке в утробе этого дома-монолита.
Квартира поразила Мещерского простором, холостяцкой запущенностью и спартанской простотой. Здесь пахло болезнью.
Им открыл темноволосый смуглый паренек восточной наружности в кухонном переднике. Они с Лужковым стукнули друг друга в приветствии кулаком по кулаку.
– Салям алейкум, Тахирсултан. Это Сергей, мой коллега. Как отец?
– Дремлет, но, наверное, уже проснулся.
В комнате с больничной кроватью Мещерский увидел в инвалидном кресле худого, как щепка, седого мужчину. Он поднял голову на звук шагов и улыбался бессмысленно и кротко светлой младенческой улыбкой.
– Привет, папа. – Лужков погладил его по руке. – Я дома. Это мой товарищ Сергей.
– Здравствуйте, – поздоровался Мещерский.
Худой старик в кресле продолжал улыбаться, как дитя.
Они прошли на кухню. Лужков достал из холодильника банки с пивом.
– Инсульт? – спросил Мещерский.
– Не-а. – Лужков покачал головой. – Другое. Но надо начать от печки. Время есть послушать?
– Время есть, – Мещерский сел за кухонный стол.
– Это квартира деда. И тут я появился на свет. – Лужков обвел рукой пространство вокруг себя. – Дед мой был вертухаем. Самым настоящим, кондовым – начальствовал в системе Главного управления лагерей, того самого ГУЛАГа, что так точно описал писатель Солженицын. Дед мой пережил все – и чистки, и Сталина, и разоблачение культа личности, и дослужился до генерал-полковника. Дожил до девяноста трех лет, каждый день последних пяти лет – нет, вы представьте себе это, братан антрополог, – каждый день выпивал по шкалику водки, а без нее страдал аритмией. Работу свою в лагерях вспоминал с трепетной теплотой. Рассказывал бессчетное количество раз, как в сорок девятом допрашивал Гумилева-младшего, это который Лев, писавший про евразийство и поворот на Восток. И как без пощады отбивал ему на допросах почки. Батя мой профессиональную линию продолжил. Дослужился до генерал-майора. Сидел в министерстве в большом кабинете. И меня туда пристроил после школы полиции. Чтобы я с младых лет делал большую карьеру по охране общественного порядка. Потом министр сменился и начал выметать всех прежних своих замов. Это как водится у нас в системе – на кого бочку катят, на кого дело шьют, освобождая вакансии. На батю моего и то и другое. И батя мой в сердечной смуте не придумал ничего другого, как достать из сейфа наградной и бабахнуть себе в висок – прямо в кабинете. Пулю откосило чуток. Повезли его в госпиталь, врачи поковырялись в мозгах. И вот теперь он такой – меня не узнает, всем улыбается и ходит под себя.
Мещерский молчал.
– Помогает мне за ним ухаживать Тахирсултан. Живет у нас как птичка божия. Птичка божия не знает ни прописки, ни мента… Я вот немного осмотрюсь на новом месте, в Таганском, и оформлю ему регистрацию. После того как батя залепил себе в мозг, меня хотели из органов вышибить. Открытым текстом над отцом изгалялись – мол, вот придурок генерал, и застрелиться-то даже не мог честь по чести! Из полиции меня не выкинули, выбросили из синекуры на землю, понизили в звании до лейтенанта. Была у меня невеста. Такая же длинноногая красотка, как наша… то есть ваша Катя. Она через месяц от меня слиняла – в квартире пахнет, отец под себя по-большому ходит. Я памперсы ему меняю, в квартире – вонь. Она и ушла.
Мещерский молчал.
– Я внук вертухая и сын неудавшегося самоубийцы. Это у нас в органах называется семейная династия. Таковы наши профессиональные традиции.
Лужков вскрыл обе банки и протянул одну Мещерскому. Затем достал пузырек с таблетками и поставил на стол.
В кухню зашел Тахирсултан.
Лужков и Мещерский, чокнувшись, раздавили по банке.
– Чаю бы лучше выпили, – сказал Тахирсултан. – Я вам обоим зеленый заварю.
– У бедной музы красок больше нет. А что за слава открывалась ей! Но, видно, лучше голый мой сюжет без добавленья похвалы моей.
Вода в электрическом чайнике, закипая, била как гейзер.
От ледяного пива щипало гланды.
Глава 25
Кости
Катя знала, что они напьются. Как только Лужков изрек «сначала даму», она поняла, что они с Мещерским намерены «присмотреться и приговориться друг к другу» за рюмкой.
Это пусть, думала она. Это нужно, и это хорошо.
И наутро она не стала звонить Мещерскому, скорее всего пребывавшему в похмелье после вчерашнего мальчишника.
Позавтракав, она позвонила старшему группы экспертов, чтобы узнать, есть ли новости по исследованию старых костей из склепа. И эксперт сказал – приезжайте ко мне в лабораторию, тут все и обсудим.
В лаборатории «Полимеразных цепных реакций» Катя бывала до этого всего один раз. И все увиденное показалось ей и тогда и сейчас весьма интересным. Лаборатория располагала двумя амплификаторами для проведения полимеразных цепных реакций. Как ей объясняли специалисты в прошлый раз, для проведения такой реакции исследуемых образцов необходимо сорок термоциклов, по три минуты каждый. Все происходит автоматически, а затем образцам проводят гелевый электрофорез, чтобы идентифицировать ДНК.
Когда Катя приехала в лабораторию, эксперты как раз обрабатывали на компьютерах результаты электрофореза. Кате пришлось подождать полчаса. Ее угостили крепким кофе.
Но вот эксперт наконец получил распечатку анализов. Однако начал он не с ДНК.
– Значит, что мы имеем, – сказал он Кате. – Семь скелетов. Два из них принадлежат детям-подросткам – мальчику примерно 11–12 и девушке 16–17 лет. Два других скелета принадлежат женщинам – одной около 35 лет, другая пожилая, 65–70 лет. Три оставшихся скелета принадлежат мужчинам. Один примерно 40 лет, второй 50–55 лет, и третий тоже принадлежит мужчине среднего возраста, лет 40–45, настоящему великану. У всех семерых погибших пулевые ранения в затылочную область. Мы нашли пули и стрелянные гильзы – это все от пистолета системы «маузер». Кроме того, на двух скелетах имеются дополнительные повреждения: у мужчины 50 лет и мужчины-великана это продольный след от острого режущего предмета на костях ребер с правой стороны. Эти повреждения у обоих были прижизненными, и на момент смерти шрамы уже зарубцевались. У мужчины-великана кроме этого есть и другие повреждения: отсеченные и оторванные фаланги пальцев на правой руке. На мизинце, безымянном и указательном пальцах. Кроме того, кости пальцев и кисти левой руки раздроблены в результате ударов тяжелым предметом… Возможно, молотком или прикладом. Это тоже прижизненные повреждения, но нанесены они были непосредственно перед убийством. И я расцениваю их как следы пыток, которым подвергался этот человек.
– Пыток? – переспросила Катя.
– Мужчине отрубали, отрывали фаланги пальцев по одной. А левую руку просто раздробили. Все указывает на пытки. А вот следы на ребрах – это другое, это заживший шрам. Что-то он мне напоминает… Надо будет почитать, посмотреть. – Эксперт потер переносицу. – Что-то мне уже попадалось в криминалистической литературе по поводу таких следов на костях.
– А давность какая? – спросила Катя.
– Почти вековая, – ответил эксперт. – Судя по гильзам, пулям, а также остаткам одежды, обуви, пуговицам… Я бы определил как 1917–1918. Теперь что дал нам анализ ДНК. Можно определенно сказать, что четверо из убитых – кровные родственники. Это относится к подросткам – они брат и сестра – и женщине сорока лет. Это, судя по всему, их мать. Митохондриальные ДНК матери и детей всегда идентичны. Мужчина сорока лет, не великан с изуродованными руками, а другой, состоит в кровном родстве с детьми, но не с их матерью. И, судя по анализу ДНК, он не является отцом детей, скорее, какой-то кровный родственник – возможно, дядя или двоюродный брат. Остальные трое – пожилая женщина и двое мужчин – ни в каком родстве друг с другом не состоят. Никаких ценных вещей – обручальных колец, запонок, часов – мы при погибших не обнаружили. Они были застрелены из пистолета «маузер» в затылок, обобраны и сброшены в подвал, который впоследствии кто-то тщательно закрыл и замаскировал. А затем и забетонировал. А одного из погибших перед убийством жестоко пытали.