Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 403)
– Ой, врешь. Я стала замечать – ты постоянно врешь мне, мой сладкий. Чего-то там в твоей красивой умной головке варится, варится, какой-то борщ, какая-то хрень. Вот только говорить ты об этом со мной не хочешь.
– Мы почти приехали.
Они свернули на шоссе в лес, миновали мощное КПП со шлагбаумом и охраной и въехали в элитный поселок, где трехметровые заборы отделяли друг от друга гектары угодий с особняками, лужайками для гольфа, бельведерами, искусственными прудами, банями и конюшнями.
Возле массивных ворот остановились, их осмотрела охрана, и они въехали в имение Блямина.
Он сам и его многочисленные гости шли по дорожке, усыпанной гравием, навстречу Леокадии, с трудом выпрастывавшей себя из «Ягуара».
– Шалунья, чаровница! – сипел Иннокентий Блямин. – На два часа опаздываешь. Ты в своем репертуаре!
– Кешечка, Кешончик, мы в пробке простояли, – солгала Леокадия Пыжова. – О, да вы тут все уже тепленькие.
Она начала целоваться с гостями Блямина и с ним – по три раза, смачно, звонко. От гостей несло спиртным. Голоса звучали громко и нестройно.
На Алексея Грибова мало кто обращал внимание. Гости начали обсуждать грядущий юбилейный концерт Блямина в Кремлевском дворце – выступить на нем, напомнить о себе публике желали все. В кризис с концертами стало совсем плохо, а Блямину выделялись на это мероприятие средства из бюджета. Поэтому все так живо откликнулись на приглашение «скоротать вечерок» – авось и перепадет приглашение выступить, спеть, поучаствовать в программе, получив гонорар.
Перед тем как сесть за стол в большом зале, украшенном обильной позолотой и нелепыми белыми колоннами, словно во дворце, все сгрудились возле закусочных столов со спиртным. С рюмки водки и двух бокалов шампанского Леокадию Пыжову сразу же повело. Она ревниво оглядывала наряды более молодых эстрадных певиц (которым всем практически уже перевалило за пятьдесят) и рассуждала о духовности и патриотизме с таким жаром, что Блямин то и дело кивал официанту, чтобы ей больше пока пить не предлагали.
А то начнет плясать – это читалось на лицах гостей. И хотя весь ансамбль Леокадии «Гармонь и балалайка» сейчас отсутствовал, она в музыкальном сопровождении и не нуждалась. Могла, напившись, вскочить на сервированный стол и тут же сбацать лихую чечетку, как она проделывала это в юные годы.
Блямин не хотел конкуренции с ее стороны. Гостей от закусочных столов как стадо погнали в музыкальный зал. Блямин встал к роялю и начал петь хит за хитом – весь свой прежний репертуар из советских времен, когда он безраздельно царил на эстраде. И лишь спустя час, когда он уже окончательно осип и заливался потом, струившимся с лысины, лишенной парика, гостям было позволено хлопать. А потом всех милостиво пригласили ужинать.
И начался банкет с шампанским, устрицами и черной икрой. Леокадия напилась в стельку и вступала в споры со всеми гостями, даже с теми, кого едва знала. Под конец она уже плохо держалась на ногах. И Блямин приказал своим охранникам отнести ее в комнату для гостей проспаться.
«Вечерок» плавно переходил в ночь веселья, никто не думал разъезжаться по домам.
Алексей Грибов вышел из особняка и подошел к стоянке, где оставил «Ягуар». Он водил его по доверенности. Открыл машину и сел за руль.
– Я на автозаправку съезжу, – пояснил он охранникам, и те открыли для него ворота.
Ночь окутала его сразу плотным черным одеялом. Он ехал в направлении родного Рождественска, где его долго и тщетно как раз сегодня днем искали оперативники.
Глава 24
Бумажное море
С улицы Марины Расковой Катя и Артем Ладейников вернулись в Главк. Полковник Гущин еще не появился, но кабинет его открыт и там, как и в приемной, туча народа. Оперативники среди горы уголовных дел шелестят страницами протоколов. Катя и Артем Ладейников присоединились к компании. Ладейников тут же открыл свой ноутбук. Оперативники облепили его как мухи и начали тихо наперебой диктовать те сведения, что они выудили из дел и которые им казались важными для дайджеста.
Катя решила выбрать себе из этой горы документов тоже что-то для изучения. Ее крайне раздражал вот такой способ – хаотичный, как она считала. Какими-то урывками, то один том одного дела, то второй том третьего дела. Нет бы сразу все… Но потом она обозревала весь этот грандиозный объем и понимала, что одному человеку читать все эти тома – особенно протоколы судебных заседаний – нужно в течение месяца, а то и двух, не отвлекаясь ни на что. Полковник Гущин терять месяц только на чтение не мог себе позволить, но должен был быть в курсе всего, что написано в этих томах. Поэтому тут трудился коллективный ум. Плохо ли хорошо, но они выбрали путь наименьшего сопротивления.
Катя повздыхала, а затем тоже села за совещательный стол и начала читать.
Артем Ладейников протянул ей одну из справок – дело о взятке прокурора Грибова. При просмотре всех томов оказалось, что Игорь Вавилов ни разу не допрашивал прокурора сам, лично. Все допросы вели сотрудники отдела по борьбе с коррупцией. Алексей Грибов-младший тоже был допрошен ими – один раз, и ничего существенного не сказал. Естественно, он не стал бы свидетельствовать против отца.
– Игорь Петрович в аресте прокурора участвовал, но больше ни с ним, ни с его сыном в деле не пересекался, – сказал Артем.
Катя кивнула. А сама подумала – это ничего не значит. Вообще
Но они ведь не сознались. Ни Мазуров, ни Грачковская. Прокурор признался, потому что его поймали с поличным, дело очевидное. Однако Павла Мазурова там, в номере отеля, ведь тоже поймали с поличным, и дело тоже было очевидным. Но он вот не сознался, все отрицал…
«Надо самой прочесть, что он говорил Вавилову на допросе!» – решила Катя. И начала искать среди томов второй том дела об изнасиловании.
Но ей попался второй том дела об убийстве Аглаи Чистяковой. Никто с ним сейчас не работал, и Катя не могла устоять.
А что там, в этом томе?
В этот толстенный том аккуратно были подшиты протоколы допросов, проведенных именно Вавиловым – в школе. Катя листала, бегло просматривала. Титаническую работу проделал начальник розыска, надо ему отдать должное. По поручению следователя он лично допросил всех одноклассников Аглаи и учеников параллельного класса, а также учеников других классов – младших, игравших в тот день во дворе школы после уроков.
Катя насчитала 73(!) протокола допроса школьников, и в этом томе были подшиты также и протоколы допроса учителей – в том числе директрисы и учителя химии Белкина.
Протокола допроса Грачковской в этом томе не было. Зато в самом конце подшит протокол допроса матери Аглаи.
Катя подошла к Артему Ладейникову и спросила – обработан ли, изучен ли уже весь этот объем. Он полистал файлы в своем ноутбуке. Повернул экран к Кате.
Что ж, из всего этого моря бумаг сыщики выудили самое главное – отсутствие конкретных фактов.
Одноклассники Аглаи характеризовали ее как «зануду». Девочка интересовалась исключительно математикой и решением уравнений. Проучившись всего два года в этой школе, она так и не завела себе в классе подруг. Одноклассники жалели Аглаю, но все равно высказывались о ней как о чужой – мол, думала лишь об учебе, рвалась на разные олимпиады и конкурсы, одевалась плохо, потому что ее мать еле сводила концы с концами и у них денег ни на что особо не было, даже на кино. Все подтверждали, что Аглая часто спорила на уроках географии с учительницей Натальей Грачковской. А та к ней тоже «привязывалась по пустякам», «не давала жизни» и грозилась «испортить ЕГЭ».
После окончания уроков в ту пятницу Аглая вроде пошла домой, но никто из одноклассников ее не видел. Не видели девочку и школьники младших классов, игравшие во дворе в ожидании родителей. Зато некоторые из них видели в школьном дворе и возле футбольного поля завуча Наталью Грачковскую.
Катя вспомнила это маленькое поле. За ним – забор, а там калитка в парк и всего в нескольких метрах эта трансформаторная будка и «щель» за ней.
Артем Ладейников порылся среди томов и протянул Кате тоненькое дело.
– Суицид, полковник Гущин приказал и этот материал из архива поднять тоже.
Катя поняла, что это материалы проверки обстоятельств смерти матери Аглаи. Ее мать звали Аделаида. Катя подумала – какие звучные имена и какой страшный конец у обеих.
Мать Аглаи повесилась дома в ванной. Ее предсмертная записка тоже подшита в дело. Неровный косой почерк: «Простите, не могу больше. Дочка моя там совсем одна. Не оставлю ее там, как оставляла здесь…»
Катя закрыла глаза. Вот так…
Потом она собралась с силами и открыла в толстом томе протокол допроса этой женщины.
Глянула на дату. Вавилов допрашивал ее за десять дней до самоубийства. В протоколе и в вопросах не сквозило никакой жесткости. Вавилов старался быть очень аккуратным, понимая, что перед ним мать, потерявшая дочь. И все же вопросы его были остры.
Часто ли оставляла Аглаю одну дома, часто ли уезжала…