Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 350)
Нет, он не опоздал, он просто подошел сзади.
— Привет. — Катя чувствовала — он разглядывает ее оценивающе.
И тут Данила молча взял ее руку, словно они давно уже были сложившейся парой, и повел в фойе.
Большой театр…
Катя вздохнула полной грудью — сам воздух его…
Очень много позолоты, сусального золота, нарядная столичная публика. А зал — алый с пурпуром. Золото, золото, золото ярусов.
Билеты Данилы оказались в ложу первого яруса. Идеальный обзор сцены, закрытой золотым занавесом.
— Красиво тут стало после ремонта, — сказала Катя.
Данила галантно усадил ее — в ложе их только двое. Он сел рядом.
— Девушку свою сюда на балет водил? — спросила Катя.
— Какую девушку?
— Женя сказала, что у тебя водятся время от времени.
— Я провожу время. Точнее, убиваю его.
— Время? — уточнила Катя.
— Угу.
— А как еще ты убиваешь? — спросила Катя.
Данила посмотрел ей прямо в глаза — нет, он уже не оценивал ее и не раздумывал, как ответить. Что-то иное в его взгляде в упор.
И тут в их ложу вошел Герман Дорф. Катя обратила внимание — Герман в смокинге. Данила в черном костюме и белой рубашке без галстука, а этот — в смокинге.
— Добрый вечер, — поздоровался Герман, — Катя, вы ослепительны.
— Спасибо, Герман. — Катя подумала — он не удивился, увидев ее в театре рядом с Данилой. Ну конечно, там за столом, дома, он слышал его предложение про Большой. И это первый случай, когда Герман обратился к ней напрямую — и надо же, с комплиментом.
— Заметили, что в этом сезоне сплошь и рядом в афишах «Борис Годунов», — Герман встал у парапета ложи, спиной к залу. — Типа, достиг я высшей власти, но счастья нет моей душе. Ну, все нет и нет, типа того.
— Тут сегодня, вообще-то, балет «Легенда о любви», — сообщил Данила.
— Правда? Я даже в программку нос не сунул. Думал, опера. Многие театры царя Бориса ставят. — Герман понизил голос до шепота: — А начнут театры сплошь и рядом вдруг ставить пьесу «Дракон», то в театры отправят ОМОН.
— А почему шепотом? — спросил Данила.
— Вырабатываю привычку.
— Ты шепчешь на ухо всем и каждому, Цинна. Ты шепчешь то, что можно всем сказать громко. И до того засел в тебе такой недуг, что на ухо, Цинна, ты и Цезаря хвалишь.
— Иди ты со своим Горацием.
— Это Марциалл, эпиграммы, — пояснил Данила. — С кем ты сегодня тут?
— А вооон в проходе… Группка активистов из КСПП — это коммунистический союз православных передовиков, — Герман осклабился, — таежный пул из Сибири. Комитет Раисы Павловны пригласил их на «круглый стол», а это, так сказать, столичная культурная программа для них. Организовал, чтоб увидели Большой во всей красе. А то они только концерты металлистов запрещать там у себя горазды да в академгородке крестные ходы предложили устраивать во ниспослание «нобелевки».
— А вон те не твои? — Данила кивком указал в партер, где у лож бенуара тоже стояла маленькая группка особняком.
— Эти нет.
— Питерские, — констатировал Данила, — по кислым усатым мордам сразу видно — питерские. По нечищеным ботинкам, засаленным пиджакам, футболкам грязным и немытым ушам. Им Большой до фени — они тут столичную либеральную крамолу приехали бдить. Нагайки в трусах прячут.
— Голые ноги у балерин, — хмыкнул Герман, — разврат! Оскорбление чувств верующих.
— А вон там слева в партере в пятом ряду с краю — видите деятеля? — Данила облокотился о парапет. — Зачем пришел на балет? Он с планшетом не расстается — объявил, что списки «пятой колонны» составляет. День и ночь в Интернете шурует — подсчитывает количество критических постов и комментариев, якобы за десятый миллион уже перевалил. Все, мол, продались, агенты кругом, все — «пятая колонна». Куда списки-то будет направлять — вот интересно?
— Раиса Павловна его к диалогу хотела привлечь за «круглым столом», а он ее послал — мол, и комитет инициативный продался, тоже все там агенты влияния, только очень уж ловко маскируются. Раиса Павловна от таких обвинений аж дар речи потеряла, — снова хмыкнул Герман.
— Другого бы в психушку давно упекли, под душ Шарко, на сеансы успокаивающей мастурбации, — Данила смотрел в партер, — а этого берегут. А вон того видите — один как перст в ложе бельэтажа. Спит старик. Когда-то про него говорили, «зажигал красиво». А сейчас порой проснется, лишь прохрипит: «Бешенство матки — оттого и майдан! Выберем царя!» — и снова в пограничное состояние между сном и явью — бултых.
Катя смотрела в партер. Публика заполняла зал — премьера, ни одного свободного места. Очень много красивых женщин.
— Сейчас начнется. Ну, я пошел, приятного вечера, — Герман скользнул взглядом по Кате.
Катя кивнула ему — и вам того же, потом снова посмотрела в партер, затем вверх — на хрустальную, уже начавшую тихо гаснуть люстру, и…
Она уловила движение Данилы. Обернулась. На его левой руке на сгибе между большим и указательным пальцами — белый порошок. И он втянул его, резко вдохнув.
Закрыл глаза.
— Доза в Большом — кайф.
— Данила…
— Я не наркоман, — он обернулся к Кате.
— Я и не сказала этого, но…
— Я ведь таким не был. Я был совсем другим. А вот как-то весь разрушился в последнее время. — Он положил руку на спинку кресла Кати.
Свет погас. Оркестр заиграл увертюру.
Занавес открыт.
Покои дворца и прекрасная Мехмене-Бану…
И еще более прекрасная Ширин и храбрый…
— Фархад, — шепнула Катя.
— Что?
— Фархад, то же имя, как и у вашего убитого шофера. Кто его убил, по-твоему?
Данила не ответил. Катя все ждала.
Но — нет…
Балет…
Большой…
Артисты танцевали на сцене.
Танцевали любовь.
И Катя постепенно увлеклась зрелищем.
Оркестр, золото ярусов и лож, аромат духов, балет…
Но внезапно… Катя снова ощутила это — как укол, как и там, в лесу, на берегу реки в Прибрежном — чей-то взгляд. Всей кожей, каждым нервом, каждой клеткой тела она почувствовала это — кто-то смотрит, кто-то следит за ней. За ними?
Она покосилась на Данилу — он так и сидит, положив руку на спинку ее кресла. Вроде и объятие, и нет — такой жест.
Затем она оглядела театр. Сотни зрителей — у многих в руках бинокли. Полутьма. Никогда не узнаешь, кто же это так пристально и недобро следит за тобой. Или это просто померещилось?