Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 8)
— Все, пока. — Ксеня легко вспорхнула со стула, одарила Кравченко самой загадочной улыбкой из личного актерского арсенала и вернулась к своему очкастому гроссмейстеру.
— Что за Василиса Прекрасная? — томно осведомился Вадим, откупоривая бутылку. — Она меня боится? Я такой страшный?
— Это Ксеня. У нее муж ревнивый. Она дала мне нить, Вадя. Лавровский будет в роли Пьеро. Кравченко поморщился.
— Господи Боже, третье тысячелетие на дворе. Марсиан ждут, инопланетян. А вы все в декадансе своем, как в тине, барахтаетесь — Пьеро, Сюлли-Прюдом. Луна на ущербе... У вас, мисс, глаза на затылке. И вообще, куда я попал? Фамилии-то какие: Петровская, Лавровский. Мещерский — князь. У этой Ксени как родовое имя?
— Щепкина.
— Ну, ничего еще. А то мне как-то неуютно стало со своей хохляцкой фамилией в этой изысканной компании. Хотя Щепкина — тоже имя знаменитое. Из тех самых, что ли?
— Нет.
— Слава Богу.
На эстраде зажегся свет. Ведущий вечера под шумно-одобрительный рокот зала прочел манифест Ордена. Затем на сцене появились несколько молодых актеров и актрис, исполняющих миниатюру «Аполлон и Музы». Вечер начался.
— Кать, а на кой черт тебе этот Лавровский нужен? — осведомился вдруг Кравченко.
— Но надо же узнать, как она попала на эту стройку, — ответила Катя. Ее внимание было приковано к эстраде. По ступенькам поднимался ее любимый Андрей Добрынин. Он подошел к самому краю сцены и отчеканил:
Зал загудел от удовольствия. Маньеристов слушали так, как меломан слушает альт Гварнери.
— А зачем тебе знать, Катенька? — снова спросил Кравченко. — Кой черт, пардон за грубость?
— Но как же, Вадя... Боже, как он читает! Как же... Я в толк не возьму, зачем ее туда понесло.
— А если ты узнаешь, что это изменит? Добрынин читал уже новое — «Циклопа»: «Я ранен был в лицо на подступах к окопам...»
— То есть как — что изменит? — Катя бросила недоуменный взгляд на Кравченко.
— А вот так. Светке Красильниковой будет лучше, если ты вдруг поднимешь со дна ее личной жизни какую-нибудь грязь?
читал Добрынин.
— Почему грязь?
— Репортеры обычно не берутся за раскрутку несчастных случаев, если не чуют там какой-нибудь червоточины, — заметил Вадим.
Добрынин под шумные аплодисменты сошел с эстрады.
Катя обернулась к Кравченко.
— В этом деле я не чую никакой червоточины, — отрезала она.
— Да? — Он подлил ей шампанского.
— Да. Я просто хочу узнать, кто заявил в милицию о ее пропаже.
Между столиками актер в опереточном мундире и актриса в платье тридцатых годов танцевали брутальное танго. Добрынин сидел рядом с очень эффектной женщиной. Катя наблюдала за ним. Кравченко проследил за ее взглядом.
— Что, солнце русской поэзии? — спросил он ехидно.
— Солнце. Ты не смотри, что они дурачатся, шутят. В них, — Катя указала глазами на столик Куртуазных Маньеристов, — может быть, в одних только это солнце и светит.
— Светит, да не греет. — Кравченко скривил одну из своих обычных двусмысленных гримас. — Но где этот чертов Пьеро? Половина одиннадцатого уже. Долго это все продлится?
И тут на эстраде появился Пьеро. Под сильно стилизованным гримом Катя никогда б не узнала Лавровского, даже если бы видела его каждый день. Густо напудренное лицо, ярко накрашенные губы, глаза и брови — черные от краски. Он кутался в просторный огненный балахон. Искусно имитируя голос Вертинского, он спел несколько песен. Зал притих.
— Как его к нам затащить? — шепнул Кравченко. — Прямо со сцены, что ль? — Он сделал вид, что хочет встать.
Катя поймала его за рукав пиджака. Вадя, хлебнувший шампанского, вполне мог выкинуть какое-нибудь шумное коленце — в его синих глазах уже мерцали опасные искорки.
— Тише, подожди. Мы его потом отловим. После вечера.
На эстраду стремительно взлетел Магистр Ордена Вадим Степанцов.
— О, тезка мой, — хмыкнул Кравченко. Он явно заинтересовался.
По залу волной прокатился восторг. Девицы, облепившие столики «на галерке», взвизгнули.
Степанцов был в ударе. Кравченко тихо поднялся из-за стола и вышел из зала. Катя этого даже не заметила.
После «Мальвины» Степанцов читал много и охотно. Зал восторженно гудел. Хлопали пробки, шампанское лилось рекой.
— Вечер в Византии! Последний вечер в Византии перед нашествием варваров! — восклицал ведущий. Кравченко вернулся.
— Аида, Катька, иначе он сделает ноги, уже грим смывает.
— Ты его видел?
Вместо ответа он потянул ее за руку. Катя с сожалением поднялась. Вадим провел ее по пустому темному вестибюлю, открыл какую-то дверь, и они очутились на черной лестнице. Поднялись на второй этаж. В комнатке напротив лестницы галдела «Рампа»: музы в хитонах, танцовщица танго, еще какие-то загримированные актрисы.
— Это бабская гримерная, — шепнул Кравченко. — Мужики — следующая дверь.
Они вошли в освещенную комнату. У большого зеркала за столиком, уставленным коробками с краской, сидел Пьеро. Он успел уже снять часть грима и теперь намазывал лицо кремом.
— Привет, — развязно поздоровался Кравченко.
— Добрый вечер, вы.., ко мне? — Лавровский был удивлен.
— Здравствуйте, я Петровская, мне Борис Бергман поручил передать вам плохую весть: Света Красильникова умерла. — Катя взяла сразу с места в карьер.
— Света? — Лавровский уронил на пол тампон, которым он размазывал по лицу крем. — Умерла?
— Вас еще не известили? — Это не стыковалось с первым заявлением, но Катя этого не заметила.
— Нет. — Лавровский встал. — Значит, они нашли ее?
— Это вы заявили в милицию о пропаже? — допытывалась Катя.
— Я, я. Но где они нашли ее? Что с ней случилось?