Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 414)

— Я и собираю, — ответила она елейно. — Я и не подозревала, что так заинтересуюсь вашим замечательным цирком. Сначала я рассчитывала сделать серию очерков для субботнего приложения «Отдыхай с нами». Но потом, после известных вам событий, решила, что уместнее будет сделать репортаж для криминальной хроники.

— Вы заинтригованы убийствами? — Липский покачал головой. — Ну конечно. Такая молодая, энергичная красивая журналистка… А в милиции вы не пытались что-нибудь разузнать?

— Меня допрашивали, — лаконично ответила Катя. — Так же как и всех ваших артистов. И смотрели на меня там как на врага. Словно это я всех прикончила.

— Ну конечно, конечно… И вы с нами за компанию попали в ужасный переплет. Так о чем же вы хотели со мной побеседовать?

— Оставим в стороне трагические события. — Катя, лихорадочно собираясь с мыслями, пошарила в сумочке, вытащила блокнот. — Я внимательно посмотрела вашу программу. Очень интересно. Почти каждый вечер у вас полный аншлаг. Но мне все же непонятно.., вот эти номера, репризы — как они возникают? Экспромтом или же существует какой-то общий режиссерский замысел?

— О, это сложный вопрос. — Липский достал сигареты, предложил Кате, она отказалась. Курил он очень элегантно и как-то старомодно. — Вас интересует, как формируется программа? Знаете, хорошие номера, хорошие репризы не стареют, как классические пьесы. Но тут много зависит и от таланта исполнителя. Настоящий артист даже в старый заезженный номер внесет свежую, оригинальную идею. Но чаще, к сожалению, случается наоборот. Повторяя репризы великих мастеров, некоторые, особенно наша молодежь… Да вот, кстати, вам наглядный пример, — с брезгливой миной он кивнул на манеж.

Там как раз в этот момент появился Роман Дыховичный. Без грима, в мятом спортивном костюме.

С ним был и Гошка. Дыховичный был вооружен бутафорским луком. Гошка тащил корзинку с яблоками. Номер Катя узнала без подсказки — «Стрелок Вильгельм Телль». И в кино, и в цирке она видела его раз сто.

— Вообразили, что смогут повторить, как это делали Никулин и Шуйдин. Боже, спаси нас грешных, — тихо простонал Липский. — Игоречек, мальчик мой, почему такое испуганное, напряженное выражение лица? — крикнул он вдруг громко.

Братья обернулись.

— Игорь, это комическая реприза, а не репетиция расстрела бакинских комиссаров! — Липский взмахнул рукой. — Роман, ты, наверное, ему туманно идею номера объяснил.

— Дядя Филя, да мы…

Роман подошел к ним. Чувствовалось, что к советам «дяди Фили» он прислушивается. Липский начал подробно объяснять, «как в его время это делали Юрик Никулин и Миня Шуйдин и в чем была вся соль».

Потом, извинившись перед Катей, он отошел с Романом на середину манежа, занял место Гошки, положив себе на голову яблоко.

Гошка подошел к Кате. Поставил на барьер ногу, обутую в кроссовку.

— Привет, — поздоровалась Катя.

— Привет. Снова к нам? — Он смотрел мимо не на брата и Липского.

— Снова, Гоша. Как твоя рука?

— Что?

— Ожог прошел?

Он недоуменно глянул на Катю, потом на руки.

— Да я про это уже забыл.

— Смешной будет номер? — Она спросила, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Украдкой разглядывала Гошку. Бледный, лицо припухло. Если с таких лет братец и Кох уже приучили парня к бутылке, то…

— Вроде ничего. Сносный. — Он кивнул на корзинку:

— Яблок хочешь?

— Нет, спасибо.

— Мытые. Я сам мыл.

— А ты что, их тут все зараз съесть должен? — улыбнулась Катя. — Правда, после представления аппетит, наверное, зверский. Я часто вспоминаю, Гоша, как мы тогда у Иры картошку уплетали… За обе щеки…

Он хотел было отойти, но.., не отошел. Напротив, сел на барьер.

— Мне очень жаль, Игорь, — сказала Катя. — Так жалко их обеих… Такие молодые. Ты ведь к ним обеим хорошо относился? Очень хорошо, правда?

Он отрешенно молчал.

— Я помню, тогда в вагончик ты с ее туфлями прибежал, чистил их. Туфельки для Илоны… Гоша, а ты не пробовал их помирить?

Он резко дернул головой. Катя не поняла — да, нет? Ждала, может, что-то скажет мальчишка. Он достал из корзинки яблоко, хрустнул им.

— Зря не хочешь, — встал, снова поставил ногу на барьер. — На представление сегодня останешься?

— Еще не решила. — Катя пожала плечами. Странно, из всех цирковых ей было отчего-то труднее всего лгать этому пареньку. Может, потому, что он был самый молодой из них. Молодым ложь категорически противопоказана.

— Гошка, хватит рассиживаться! — Дыховичный сделал нетерпеливый властный жест. Так хозяин подзывает дворового пса. Взгляд его скользнул по брату, остановился на Кате. — Иди работать!

Они начали репетицию. Липский то и дело прерывал их. И Кате было странно: ведь это не спектакль, что он к ним так придирается — к каждому жесту, каждой реплике? И почему он вообще к ним привязался? Ведь они не просили его. А он… Словно для того, чтобы отделаться от нее, корреспондентки, и ее вопросов.

Она оглядела манеж. Сколько людей, какая суета, все заняты и словно не обращают на нее внимания.

Или делают вид? А она тут одна, совсем одна среди них. Сердце ее снова тревожно сжалось. Кто же из них? Кто? Почему он убивает?

Ей захотелось выйти на воздух. В шапито терпко пахло потом — конским, людским. Прежде она этого словно не замечала, а сейчас… Этот клубок в горле.

Катя подняла глаза. Сверху, из ложи осветителей, на нее в упор смотрел Генрих Кох.

Глава 31

ЗА КУЛИСАМИ

Она чувствовала: еще секунда — и ей не хватит дыхания. Страх, охвативший ее душной волной, был осязаемым, липким, как паутина. Он был рядом — страх. А она была одна. Катя взглянула туда, наверх.

Кох исчез. Куда он делся?! Мгновение назад она видела его. А сейчас — пустая ложа. А над ней оранжевый купол, путаница трапеций, канатов, лонж.

Братья Дыховичные убрались за кулисы. На арене у самого барьера теперь разминался совершенно незнакомый Кате артист: жонглер-эксцентрик. В воздухе бешено мелькали сначала бутылки, затем кегли, потом зажженные факелы. Жонглер подбрасывал их вверх, ловил, совсем не обращая внимания на жгучее пламя.

Катя поднялась по ступенькам амфитеатра. Глянула на часы — до начала представления остается не так уж много. Но как же медленно тянется время!

Какой бесконечный день! А когда-то она так мечтала провести целый день в цирке и собственными глазами увидеть… Жизнь. И вот мечта ее почти исполнилась. И это не последний ее день здесь. Завтра, если ничего не случится по придуманному Колосовым плану, она должна будет приехать сюда снова. Приезжать до тех пор, пока…

Ты в поле его зрения. Он пристально за тобой наблюдает. «Он хочет знать, что знаешь о нем ты», — вспомнила она слова Никиты. Господи, а что я знаю?

И с чего Колосов так уверен, что убийца думает именно так? И зачем она ему поддалась, зачем так быстро согласилась с этой его идеей? Почти безнадежной, бредовой идеей. Ведь Вадька говорил: «Так такие дела не делаются». Так убийц не ловят. А как ловят? Как?

Она спустилась, вышла из шапито. Ладно, хватит, довольно. По плану именно сейчас она должна зайти (будто невзначай) к администратору Воробьеву. Побеседовать с ним о статье и.., не только. «Сама там сориентируешься, как лучше построить разговор, — инструктировал ее Никита. — И желательно, чтобы при вашей беседе присутствовал еще кто-то. Ты должна создать впечатление, что пытаешься собрать информацию об отношениях Погребижской с различными членами труппы. Ну, не мне тебя учить. Задавать вопросы с подтекстом ты умеешь».

Путь в администраторскую лежал мимо конюшни.

Мимо того самого проклятого места. Наверное, там на асфальте еще видна ее кровь. Ведь за эти дни так и не выпало дождя.

Двери конюшни полуприкрыты, словно там кто-то был. Но людей Катя не увидела, только лошадей в стойлах. Очень красивых, ухоженных. Лошади что-то волновались. До Кати доносилось тихое ржание, подфыркивание. Она хотела было повернуть в сторону администраторской, но что-то вдруг ее остановило.

Она осторожно прокралась вдоль фургона и заглянула за угол.

На том самом месте, где они с Мещерским нашли Илону, у самого забора, примыкавшего к конюшне, на охапке выброшенной прелой соломы сидел Разгуляев. Катя не видела его лица — он сидел спиной, сильно ссутулившись, уронив руки на колени. Одет он был уже как для выхода, на плечи поверх трико была наброшена куртка. Рядом на соломе Катя заметила пивную бутылку — «Балтика».

Вот он слегка обернулся, но по-прежнему смотрел в сторону забора, за которым простирался лишь дикий пустырь, шоссе, и далеко — многоэтажки Стрельни.

Он словно постарел на несколько лет. Теперь ему можно было дать не только все его тридцать восемь, но и больше — сорок с лишним. Он сидел совершенно неподвижно. Словно статуя. Сидел на том самом месте, где она умерла. Смотрел в пустоту.

Катя не знала, сколько прошло времени, — шелохнуться, дохнуть боялась. Ей отчего-то жутко было представить, что он заметит ее. Наконец он пошевелился. Хотел встать со своей соломы. Что-то, видимо, мешало ему в кармане куртки. Он вытащил какую-то вещь и вдруг, сильно размахнувшись, швырнул ее за фургон. Катя услышала глухой стук. Она запомнила место.

После беседы с администратором, при которой присутствовали Баграт Геворкян и вернувшийся акробат Волгин (они сначала хотели уйти, но отчего-то задержались в администраторской),уже перед самым началом представления, Катя бегом вернулась к конюшне. Там уже суетились служители, выводили лошадей из стойла. Конный номер стоял в программе одним из первых. Катя протиснулась в узкую щель между фургоном и забором. Она должна была знать, что он выбросил. Шарила вслепую среди мусора — пустых банок, жестянок, прошлогодней листвы, сухих веток. И наконец нашла.