Татьяна Старикова – Рассчитать Жизнь (страница 1)
Татьяна Старикова
Рассчитать Жизнь
Глава 1 Капитан Тор
- Капитан Тор, добро пожаловать в «Цитадель». Ваша операционная — третья. Там потише.
Майор Коваль, начальник медицинской службы «Цитадели», даже не поднял на неё глаз... Из открытого окна его кабинета тянуло пылью выгоревшей степи и далёким, привычным уже гулом Приграничья, застывшего в пятилетней позиционной войне.
— Я направлена для работы со сложными ортопедическими травмами и повреждениями периферических нервов, — чётко отрапортовала Тори, глядя ему в затылок. Коваль наконец обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.
— Нервы? Вы серьёзно думаете, что у нас тут нейрохирургия? Мы вытаскиваем осколки и останавливаем кровь. Ваш первый пациент уже в пути. Пулевое, срединный нерв. Шансы сохранить функционал — ниже плинтуса. Полагаю, с этого солдата вы и начнёте вашу... реабилитационную программу.
В его голосе была лишь усталая констатация факта: ещё одно тыловое дитя приехало поиграть во фронтового хирурга.
- Разрешите идти?
- Идите, - как ей показалось, насмешливо ответил ей начальник.
Тори вышла в коридор и быстро зашагала в сторону операционной. Сразу после приезда ей удалось познакомится с госпиталем, который расположился в каркасе бывшего технического университета, у неё была отличная память и она без труда нашла нужное помещение. У операционной уже ждали её будущие коллеги, невысокая женщина средних лет, за ней, чуть в стороне, мужчина. Высокий, сутуловатый, с усталыми, но невероятно спокойными глазами за очками. Он не спеша протирал линзы.
Тори внимательно посмотрела на них, улыбнулась и протянула руку.
— Доброе утро! Меня зовут Тори Тор, капитан медицинской службы, военно-полевой хирург. Специализация — реконструктивная хирургия конечностей и периферических нервов.
— Лия Форет, — женщина протянула руку и мягко пожала, — первый сержант, сестра-хозяйка операционного блока. Со мной была налажена работа у трёх предыдущих хирургов. Инструмент знаю лучше собственных пальцев. Надеюсь, вы тоже знаете, что вам нужно.
— Алекс Новак, майор, анестезиолог-реаниматолог, — произнёс мужчина тихим, глуховатым голосом, — Со мной пациенты не просыпаются посредине и не уходят в конце. Ваши пожелания по протоколу обезболивания? — Он уже смотрел на историю болезни пациента, будто начал диалог с самого важного.
— Рада отличной команде. Сержант Форет, мне понадобится микрохирургический набор, плюс набор для шва нерва 8/0. Майор Новак, протокол — тотальная внутривенная анестезия с минимальным влиянием на периферический кровоток. Нужна стабильная перфузия в конечности.
— Восемь-ноль? — Брови Лии взметнулись вверх на долю секунды. Это был высший пилотаж, хирургия ювелиров. — Последний раз его распаковывали два года назад для полковника Штерна. На втором подвале, в резервном фонде. Принесу. Пять минут.
Она развернулась и вышла по-походному, чётко и быстро.
Оставшись на секунду одна в холодном свете предоперационной, Тори глубоко вдохнула. Запах антисептика, гула генератора и тихого писка мониторов, знакомый коктейль, но здесь, в «Цитадели», он был гуще и тяжелее.
Тори подошла к раковине. Тёплая вода, щётка с жёсткой щетиной, проходящая под ногтями, по каждой фаланге, до локтей. Методично, механически, смывая не столько грязь, сколько остатки сомнений, усталость от дороги, колючие слова начальника. Эти руки он когда-то, в детстве, пытался уберечь от царапин, заворачивая в перчатки перед игрой в саду. Эти же руки она позже тренировала часами, отрабатывая швы на шелковой ленте, затем — на свиных сосудах.
Она выбрала микрохирургию не только из-за сложности. Она выбрала её потому, что это была полная противоположность миру грубой силы отца, стратегических карт и приказов, ломающих судьбы. Его мир ломал. Её — собирал по крупицам. Самые сложные, самые невозможные случаи — вот где была её территория, на которую никто не смел ступить. Её руки два года собирали раздробленные кости мирных жителей после аварий — этого срока хватило, чтобы страх сменился холодной, методичной уверенностью. Она уже знала, что может работать под давлением. Теперь ей предстояло сделать то же самое под аккомпанемент другой, фронтовой, симфонии.
Вернулась Лия, неся в стерильных упаковках наборы. Она молча кивнула Алексу, который уже занимал свой пост у изголовья будущего операционного стола — его «нестерильное» царство. Новак был уже в своём обычном халате, надетом поверх камуфляжа — его подготовка была иной - он проверял исправность мониторов, раскладывая катетеры и шприцы на передвижном столике. Пациента ещё не было, но его дух уже витал здесь — в гуле аппаратуры, в контрасте между её скрупулёзной чистотой и его деловой, «грязной» готовностью.
Тори чувствовала, как за её спиной Лия, уже вытерев руки, бесшумно раскрывает стерильный пакет с халатом.
И тут в тишине предоперационной раздался резкий звонок.
— Везут, — коротко бросила Лия, уже просовывая руки в рукава. Её пальцы, ловкие и быстрые, тянулись к перчаткам в стерильной упаковке.
Тори резко выключила воду, приняла от санитара свой халат. Резинка перчаток щёлкнула у неё по запястьям почти синхронно со щелчком у Лии. Теперь они были обе превращены в стерильные машины — две фигуры в синем, с обнажёнными до локтей, идеально чистыми руками.
Последний взгляд на снимки...
Мониторы ждали. Инструменты на столике Лии лежали в геометрически точном порядке.
— Тотальная внутривенная. С контролем нервной проводимости для вашей работы, — тихо констатировал Новак, уже набирая препараты в шприцы. Его пальцы двигались автоматически, без суеты. — Перфузию буду держать, но смотрите на капиллярный возврат сами.
Алекс, закончив подготовку аппарата, отошёл в свой угол. Он не мылся сейчас — его зона была здесь, у изголовья, за экранами. Мужчина скрестил руки на груди и замер в ожидании.
В тишине предоперационной раздался скрип колес, приглушённые голоса за дверью. Пациента катили к ним.
— Готовы? — спросила Тори, обращаясь в пустоту между ними.
— Всегда, — глухо отозвался Алекс, поправляя очки.
— Инструмент ждёт, — сказала Лия, становясь у своего столика, и в её голосе впервые прозвучал вызов. "Покажи, на что способна", словно говорила она.
Двери операционной распахнулись, впуская носилки с бледным, отрешённым мужчиной и густой, тяжёлый воздух ожидания.
Санитары бережно, с выверенной сноровкой, перекатили тело на операционный стол. Алекс мгновенно подступил, его пальцы уже летали, подключая датчики, поправляя манжету. Мониторы ожили, зарисовав зелёные, оранжевые и красные кривые — цифровая душа, поставленная на публичное обозрение.
Тори подошла к пациенту. Он лежал, уставившись в ослепительный круг хирургической лампы. Его глаза были не пустыми, как показалось сначала, а сосредоточенными.
— Я доктор Тор, — голос Тори прозвучал тихо, но чётко, перебивая равномерный писк аппаратов. — Сейчас мы начнём.
Его взгляд медленно, с трудом, словно преодолевая громадную дистанцию, сместился с потолка на её лицо. В серых, почти бесцветных глазах не было ни страха, ни надежды.
— Шансы, что рука останется есть? — спросил пациент.
— Есть, — ответила Тори, не сгибаясь. — Но работа ювелирная. Мне нужно, чтобы вы не спали ещё долго. И потом — чтобы терпели.
Он медленно моргнул. Длинная, тяжёлая пара век, отсекающая внешний мир.
— Хорошо, — произнёс он.Алекс, стоя у изголовья, мельком взглянул на пациента, и Тори поймала этот взгляд — в них было что-то вроде предупреждения.
«Он уже на краю», говорили ей глаза Новака, «терпения может не хватить ненадолго».
— Начинаем, — сказала Тори, и её голос заглушал всё, кроме задачи.
Первый час был грубой работой землекопа. Лия подавала инструменты. Первый разрез. Расширение раны. И вот она открылась во всей своей ужасающей «логике».Это была не просто рана. Это была формула, нанесённая свинцом и сталью. Пуля, рассчитанная на максимальное поражение, встретила кость и разворотила её, создав мириады осколков, каждый из которых стал вторичным снарядом. Она видела, как пострадали сосуды, как был порван, словно гнилая верёвка, срединный нерв — тот самый, что даёт жизнь пальцам, чувство осязания, тончайший контроль.
— Остеотом, — сказала Тори, и началась кропотливая расчистка поля боя. Первый осколок, зацепившийся за мышцу. Второй, вонзившийся в межкостную мембрану. Третий... Десятый... Каждый требовал своего подхода: где-то — точный рычаг, где-то — деликатное выворачивание пинцетом. Потом — промывание, лигатура мелких сосудов, которые упрямо сочились, стоило лишь отвлечься. Её мир сузился до раны, до этих нескольких квадратных сантиметров разрушения.
Алекс периодически бубнил показатели: «Давление падает», «Перфузия на грани». Она кивала, не отрываясь, уже вводя иглу для временной фиксации костных отломков. Рука должна была обрести каркас, прежде чем можно было бы думать о чём-то более тонком.
Второй и третий часы слились в одно монотонное, нечеловеческое напряжение. Под лупой микроскопа мир преобразился. То, что было раной, стало лунным пейзажем из кратеров и обрывков тканей. Нерв висел двумя безнадёжными, размочаленными культями. Между ними — пропасть в несколько миллиметров, которая в масштабе микроскопа казалась бездной.