Татьяна Старикова – Рассчитать Жизнь (страница 3)

— Сквозное? — спросил он первым. Голос был низким, хрипловатым и в нём звучала не надежда, а требование к точности. Простой вопрос, заданный как пароль, как запрос данных.

Тори, уже снимая бинт привычными, быстрыми движениями, кивнула. Рана оказалась аккуратной, «правильной» — пуля прошла навылет, не задев кость и крупные сосуды. Идеальное пулевое.

— Да, сквозное. Повезло. Дельтовидная повреждена, но кость и главный нервный пучок целы. Заживёт быстро...

Мужчина лишь оценивающе моргнул, принимая данные, как машина принимает обновлённые координаты.

— Не быстро, — поправил он тихо, глядя куда-то в пространство за её плечом, будто вычисляя невидимые переменные. — Промах стоил мне позиции.

Тори остановилась, зажимая в пинцете тампон с антисептиком и удивлённо посмотрела на него. Он говорил не о боли, не о здоровье, не о себе как о человеке, а о сбое в работе. Его тело было для него сложной, высокоточной системой, и сейчас он констатировал её временную неисправность, оценивая ущерб исключительно в категориях тактической эффективности.

— Ваша задача сейчас , — сказала она, и её голос приобрёл отчётливую, почти хирургическую твёрдость, врезающуюся в его отстранённость — дать этой ране зажить, чтобы инструмент снова был в пордке.

Его глаза, глубокие, бездонные — медленно, с ощутимым усилием, словно преодолевая гравитацию собственного сосредоточения, вернулись к её лицу. Он изучал её теперь не как препятствие или часть интерьера, а как новую, не учтённую переменную в своём уравнении. Молчание повисло между ними на несколько мгновений.

— Инструмент, — повторил он наконец и посмотрел на её руки — быстрые, точные, уже готовящие шовный материал. И это прозвучало как страшное, лишённое самосожаления признание родства. Согласие воина с тем, что он — прежде всего, функция. Орудие, которое дало осечку. Как и она, в этот момент, была орудием ремонта.

Она сделала первый укол анестетика, затем второй. Он даже не дрогнул. Контроль был абсолютным, как у человека, привыкшего долгое время подавлять любые внешние проявления, чтобы не выдать свою позицию. Он смотрел в потолок, но Тори почему-то чувствовала тяжесть этого взгляда на своих пальцах, на каждом сантиметре нити, будто он фиксировал не процесс, а баллистическую траекторию её действий.

Ей почудилось, что он проверяет его на соответствие некому внутреннему, безупречному протоколу, как на поле боя проверяют сверяют углы прицеливания и боковое смещение. Он оценивал её работу по тем же критериям, по которым оценивал свою: чистота исполнения, экономия движения, результат. Только её мишенью была плоть, а его — жизнь.

Тори взяла иглодержатель. Внезапно, оглушительный шум сортировки отступил, приглушился. Здесь, за шторкой, под её пальцами была не просто рана. Это было первое, пока ещё крошечное и окровавленное, пересечение их миров. Его мир был миром расчётов, одной пули и спасённых жизней. Её — миром скальпеля, нити тоньше паутины и сражения за каждый миллиметр живой плоти. Оба — хирурги в самом широком смысле. Только оперировали они по-разному: один — рассекая расстояние, другая — сшивая разорванное.

Тори сделала последний, аккуратный узел, подрезала нить. Рана была чисто обработана, перевязана. Работа была безупречной.

— Всё, — она отодвинулась, снимая перчатки. — Швы сниму через десять дней. Старайтесь не напрягать руку, антибиотики вам пропишут в палате.

Он медленно, будто проверяя новый, не до конца откалиброванный механизм, согнул и разогнул локоть и коротко кивнул — оценка «исправно/неисправно» была вынесена.

Затем его взгляд скользнул по её лицу, по петлицам капитана на халате, и остановился где-то на уровне её плеча. В его взгляде была усталая снисходительность, привычное отмахивание от чего-то несерьёзного.

Он крякнул, с усилием поднимаясь с койки. Постоял секунду, привыкая к головокружению, и бросил через плечо, уже отворачиваясь к выходу:

— Ладно... Спасибо, сестричка. Шов ровный.

Слово «сестричка» прозвучало как прицельный, тихий выстрел с глушителем. Оно отозвалось в ней ледяным эхом. «Сестричка». Так в академии иногда обращались к девушкам-курсантам. Так, она была уверена, обращался её отец к младшему медицинскому составу на своих инспекциях. Это было слово из того мира, от которого она сбежала, — мир иерархии, пренебрежения и намеренного обесценивания. И теперь это слово швырнул ей тот, чью плоть она только что держала в руках, чью боль заглушила, чью функцию стремилась восстановить. Это была метка. Приговор её статусу здесь, в этом месте, где, как она уже начинала понимать, шли свои, куда более жестокие бои за признание.

Тори застыла. В горле встал ком, от возмущения. Она увидела, как его широкая спина скрылась за пластиковой шторкой, растворившись в гуле сортировки и медленно выдохнула, разжимая незаметно сжавшиеся кулаки. Лия, Новак, Коваль, а теперь и этот... Вся «Цитадель» казалась единым организмом, отвергающим её, словно инородное тело.

«Сестричка», — беззвучно повторили её губы.

Тори с силой скомкала использованные перчатки. Нет. Она не позволит этому горе-вояке или насмешкам Коваля загнать себя в угол. Её место — у операционного стола, а не на перевязке лёгких ранений. Раз уж её списали со сложного пациента, она будет полезной здесь и сейчас. Сортируя, помогая, беря на себя поток.

Тори решительно вышла из бокса в помещение сортировочной и её взгляд упал на перегруженного ординатора, пытавшегося одновременно держать жгут и искать вену у бледного, как полотно, солдата.

— Давайте я помогу, — сказала она, уже протягивая руку за катетером.

Ординатор, почти юноша с запавшими глазами, резко взглянул на неё, потом на её чистый халат.

— Не надо, капитан, — буркнул он, отворачиваясь. — Я сам справлюсь. У вас своя работа должна быть.

Она отступила, будто наткнувшись на невидимую стену. Своя работа. Какая?

Она двинулась дальше, к столу, где фельдшер наскоро шил рваную рану на голени.

— Помочь? Могу зашить.

Фельдшер, немолодой мужчина, даже не поднял головы.

— Спасибо, не. Со своей работой управлюсь. Вас, наверное, ждут.

«Ждут». «Своя работа». Фразы, как отзвуки одного и того же приказа. Вежливые, но не оставляющие сомнений отказы. Её помощь здесь не просто не нужна — её не ждали. Она была чужой в этом отлаженном механизме, винтиком, который не подходил к чужим шестерёнкам.

Предчувствие нарастало — холодное и тошнотворное. Это было не случайностью. Это было правилом. Её направление в операционную, где «потише», вызов на лёгкого раненого, а теперь эти вежливые отказы — всё это были звенья одной цепи.

Она развернулась и твёрдыми шагами направилась к кабинету майора Коваля за разъяснением, что, чёрт побери, здесь считается «её работой».

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Коваль сидел за столом, заваленным бумагами, и пил густой, тёмный чай. Он посмотрел на неё поверх края кружки.

— Разрешите войти? — сказала ровным голосом Тори, останавливаясь на пороге. — Мой пациент прооперирован и переведён. Я вышла в сортировку, чтобы предложить помощь. Мне трижды отказали, сославшись на то, что у меня «должна быть своя работа». Какую работу я должна делать в перерывах между вызовами на «лёгкие случаи»? Или здесь принято, чтобы хирурги простаивали, пока в двух шагах люди истекают кровью?

Коваль медленно поставил кружку, откинулся на спинку стула, и его лицо вдруг показалось ей печальным и бесконечно уставшим от этой игры.

— Садитесь, капитан, — сказал он неожиданно мягко, указывая на стул. — Вы всё правильно поняли, но это неизбежно.

Тори осталась стоять. «Неизбежно» прозвучало, как приговор.

— Это не против вас лично, — продолжил майор, устало потирая переносицу. — Хотя ваш напор... он раздражает. Как раздражает всё новое и неиспорченное здесь, но дело не в этом. «Цитадель» не доверяет незнакомым инструментам. Даже самым острым. Кстати, особенно самым острым. Потому что острый инструмент может порезать того, кто им неумело пользуется. Или сломаться о нашу реальность. И то, и другое здесь — лишние проблемы.

— Я не инструмент, я хирург, — холодно парировала Тори. — И моё место за столом, а не в стороне.

— Ваше место, капитан Тор, — Коваль отчеканил каждое слово, — там, где его определит начальник хирургического отделения. Или... вышестоящее командование.

В его голосе появилась нотка, которая заставила Тори насторожиться. Что-то личное, почти горькое.

— Знаете, — он отпил глоток чая, глядя куда-то мимо неё, — у меня тоже есть дочь. Ей семнадцать. Она мечтает стать ветеринаром. И если бы она однажды сбежала на передовую... Я бы сделал всё, чтобы её оттуда выдернуть. Всё. Даже если бы для этого пришлось запереть её в самом безопасном месте и давать только самую дурацкую работу... Чтобы она сама сломалась и уехала.

Ледяная волна прокатилась по спине Тори. Она поняла. Он знал.

— Вы говорите загадками, майор, — выдавила она, но голос уже потерял прежнюю твёрдость.

Коваль наконец посмотрел на неё прямо.

— Не делайте вид. Мы оба знаем, о ком речь. Генерал-полковник Тор. Человек, чьи приказы меняют дислокацию армий. Человек, который просил — нет, приказал — обеспечить безопасность своей дочери и... желательно, полное профессиональное разочарование, чтобы она вернулась.