Татьяна Солодкова – Яблочный снег (страница 15)

❆❆❆

Сижу на диване, всеми силами стараясь перестать всхлипывать. Но мерзкие слезы продолжают лить из глаз, словно прорвало плотину.

Руслан, щедро обработав мои ладони мазью от ожогов, теперь обматывает их бинтом.

Моцарт с деловым видом изучает место происшествия за барной стойкой, которая отделяет кухонную зону от остального помещения.

Да уж, как он очень точно выразился — трындец. Причем полный. А я, оказывается, еще и плакса. И меня воротит от запаха мяса. Напрасно я грешила на последствия сотрясения и некомпетентность больничного повара: меня тошнит именно от мяса — точка.

— Не плачь, зай, скоро пройдет, — утешает меня Руслан, как маленькую девочку, и даже пытается подуть на раненую конечность. Еще бы леденец на палочке предложил.

— З-знаю, — выдавливаю сквозь очередной всхлип.

Прекрасно понимаю, что это просто ожог. А мазь холодит, и уже не настолько больно. Но проклятые слезы продолжают лить.

— Ты у меня сильная и смелая, ты...

— Да прекрати уже! — не выдерживаю. Кондрашов изумленно вскидывает голову. — Не надо меня жалеть. Я сама виновата.

— Пятно останется, — докладывает тем временем Моцарт о результатах своих исследований. — Вон скол в ламинате. А там вон даже прожгло...

В ужасе перевожу на него взгляд.

Он скорбно кивает, что я все правильно поняла.

И тогда я начинаю реветь еще сильнее. Это нервы, гормоны? Припадок?

— Зай? — спрашивает Руслан так осторожно, что мне становится еще хуже. — Чего сделать-то?

А мой желудок снова скручивает мучительным спазмом, и я прикрываю нос тыльной стороной запястья.

— Мясо, — прошу, — убери.

❆❆❆

Ну что сказать? Первый ужин дома явно не задался. Зато мы выяснили, что я теперь вегетарианка.

— Читаю вот, пишут, что и такое бывает после сотрясения. — Поворачиваюсь к Руслану, и он приподнимает смартфон, показывая, чем занят. — Не паникуй, зай. После травм и болезней у некоторых вообще меняются предпочтения в еде.

— Угу. — Выдавливаю из себя вымученную улыбку и делаю новый круг по помещению. Уже, наверное, сотый.

Я ранена, и Кондрашов не подпустил меня к уборке. Сам все собрал и вымыл, и от мяса тоже избавился — вообще вынес из квартиры, но вернулся быстро, так что, подозреваю, спустил в мусоропровод.

Жалко. Не мясо, конечно, а зря потраченных усилий. Он же так старался, готовил, как сам сказал, мою любимую мраморную говядину, а я все испортила.

— Я заказал вегетарианскую пиццу. Скоро привезут! — Кондрашов снова взмахивает телефоном, как волшебной палочкой.

А я вздыхаю и, обняв себя руками, делаю по комнате еще один круг.

— Сто лет не видел на тебе этот свитер. Где ты его нашла?

Пожимаю плечом.

— В шкафу.

Мне свитер понравился. В моем гардеробе оказалось очень много платьев и нарядных блуз с весьма откровенными декольте, и стоило больших трудов найти что-то скромное и не вызывающее. А то это уже какое-то извращение — просить мужа пока повременить с близостью и вываливать грудь на стол.

— Хороший, — продолжает Руслан. — Ты в нем такая домашняя.

И его жадный взгляд ясно говорит о том, что я просчиталась — глухой ворот не помог.

Молча киваю и захожу на новый круг. Кондрашов все так же стоит в кухонной зоне, опершись локтями на барную стойку, и копается в телефоне, время от времени бросая на меня весьма заинтересованные взгляды.

— Зай, а...

— Это Павел Елагин?

Заговариваем одновременно и одновременно же замолкаем. Руслан, отмахнувшись от того, что сам хотел сказать, уступает мне первенство и вытягивает шею, пытаясь понять, о чем я.

— А-а, — протягивает, разглядев. — Да, Пашка.

На стенке-горке, занимающей почти всю стену гостиной, стоит множество фотографий. Я их сразу заметила, но только теперь обратила внимание, что в рамках не только мои и мои с Русланом снимки.

На фотографии, напротив которой я остановилась, трое: я, совсем молоденькая и почему-то ярко-рыжая, Кондрашов, тоже совершенный птенец, а потому больше нескладный, чем огромный, как сейчас, и темноволосый парень, в котором я смогла распознать нашего коллегу далеко не сразу.

— Надо же, — удивляюсь, — он умеет улыбаться.

Ну, то есть он и улыбался, конечно, в тот единственный раз, когда я его видела. Но только саркастически. Потом меня еще раз навещала Агата, приносила цветы и апельсины, звонила Анжелика, справлялась о моем состоянии и обещала отпустить Руслана в небольшой отпуск, чтобы я могла прийти в себя по возвращении домой. А вот Елагин больше не объявлялся, и не сказать, что я была этим огорчена. Судя по его поведению, решила, что мы друг друга недолюбливаем.

А вот в прошлом — непохоже.

На снимке я стою посередине, а парни обнимают меня с двух сторон. У обоих рот до ушей. Смешные, веселые, юные...

— Пашка-то? — не понимает, что я имею в виду, Кондрашов. — Конечно, умеет. Но иногда он тот еще бука, угу.

— Я заметила, — бормочу, продолжая рассматривать фото. — А где это? — За нами какое-то поле с низкой уже пожухлой осенней травой. На нас — одинаковые комбинезоны цвета хаки. — И что это за форма?

— Так это учебка.

— Что? — Не понимая, оборачиваюсь.

Руслан трет бровь мизинцем, нелепо отставив остальные пальцы.

— Ну-у, как тебе объяснить, чтобы не вдаваться в дебри...

— А ты вдавайся.

— И я послушаю, — откуда ни возьмись появляется Моцарт и нагло усаживается на краю барной стойки.

Кондрашов тут же напрягается.

— Опять он здесь… — Косит глаза в сторону призрака.

— Здесь, — киваю. А потом подхватываю с полки рамку с фото и сажусь на диван, подогнув под себя ногу. — Ему тоже интересно. Рассказывай.

Объяснять что-то привидению Руслану явно не хочется. Но он только вздыхает, уступая.

— Ну, в общем, Анжелика же говорила про наш отдел... — Да, что такие подразделения полиции есть во всех крупных городах и кандидатов в них тщательно отбирают по способностям и чувствительности к энергопотокам. — У нас в городе его только открывали. Саму Анжелику перевели из Москвы, сказали набрать штат. Вот она и набрала.

— Нас?

— Сперва нас, потом других.

— Таких юных? — С сомнением смотрю на снимок.

— Ну, а каких? Школу закончили, как раз идти учиться. Вот и пригласили… э-э… на учебу.

— То есть мы ровесники?

— Не. Пашка старше. Успел в армию сходить. А это мы в учебке под Питером на спецполигоне. Туда всех наших возят.

— Ясно, — киваю, неосознанно проводя пальцем по лицу Елагина на фото. Надо же, такой хорошенький тут. В жизни и спустя десять с лишним лет он не показался мне даже симпатичным.

Кондрашов прищуривается, следя за моим действием, и я отдергиваю руку, как школьница, которую застали за чем-то неприличным.

— Он тебе какую-то гадость успел ляпнуть, да? — неверно истолковывает мою реакцию.

Качаю головой.