Татьяна Солодкова – Яблочный снег (страница 10)

И цветы, и крашеные когти — туда же. Меня сегодня не стошнило от банана — вот она, радость и моя маленькая победа.

Мама неодобрительно качает головой, стрельнув в меня глазами.

— Колечки, милая, они никогда не лишние.

На ней самой, к слову, сейчас надеты сразу штук пять. И все с довольно крупными камнями. Мне кажется, это должно быть ужасно неудобно, но она ничего — управляется с пилкой и моей рукой очень ловко.

— Ну, может быть, — соглашаюсь, чтобы ее не расстраивать.

— Может, может, — усмехается в ответ, видя мою неуверенность в последнем утверждении. — Мужиков всегда надо держать в тонусе.

— На подарки, в смысле, разводить? — хмыкает Моцарт.

Игнорирую его, а мама продолжает пилить мой ноготь и ворковать:

— Русланчик у тебя, милая, вообще чудо. Добрый, щедрый, верный…

— Не то что мой отец? — Пилка проходится по моему ногтю со скрежетом и замирает. А я поджимаю губы. Ну зачем я это ляпнула, кто тянул меня за язык? — Мам, прости, я не это хотела сказать…

Она одаривает меня обиженным взглядом, а затем передергивает плечами, словно пес, отряхивающийся после купания, и вновь расплывается в улыбке. На сей раз немного хищной, с вызовом.

— Нет, хотела. — Вскидывает подбородок. — И да, ты права. Твой папочка — та еще сволочь. И пусть тебе это тоже будет уроком: не трясла бы я с него в свое время подарки, жила бы сейчас в хрущевке и ездила бы на трамвае.

— А сейчас?

— Что «сейчас»? — Мой вопрос сбивает с нее воинственный настрой, кажется, ставя в тупик.

— Не на трамвае?

— Ну конечно нет! — Ее красивое лицо даже перекашивается от этой неприятной мысли. — На машине с водителем, естественно.

— Хм, может, твой отец и сволочь, но щедр, — присвистывает Моцарт, и я резко поворачиваю к нему голову.

«За-ткнись», — транслирую свою мысль убийственным взглядом.

Тот гримасничает и изображает, как закрывает рот на невидимую молнию.

Мама же тем временем, закончив, убирает пилочку в сумочку и встает с кровати. Уперев руки в боки, осматривает палату с видом полководца, вышедшего на холм, под которым столпились враги.

— Значит, так, — решает, — хватит о мужчинах. Пора заняться по-настоящему женскими делами!

Ох, что-то мне уже не по себе…

— Эпиляцией, что ли?

Фух, ну благо Моцарт не подводит, своей дурацкой шуточкой выводя меня из оцепенения.

А мама уже вынимает из принесенного ею пакета, на время забытого на стуле, какой-то флакон.

— Будем мыть голову и делать прическу! — заявляет торжественно.

— Слушай, а она у тебя не работала в салоне красоты, пока не пересела в машину с водителем? — выдвигает новое предположение призрак.

И мне надо бы сказать ему, что он не должен говорить о моей маме в подобном хамском ключе, но я, наоборот, киваю, соглашаясь.

Уж слишком яростный энтузиазм читается у нее в лице.

— Может, не надо? — жалобно бормочу, инстинктивно хватаясь за одеяло.

— Надо, Оленька, надо. Русланчик заслуживает самого лучшего.

Моцарт бессовестно ржет.

Мне же все-таки приходится подняться с постели и пойти с мамой в ванную.

«А я чего заслуживаю, интересно?» — думаю по пути, но так и не задаю этот вопрос вслух.

Глава 10

От насильственного превращения в красавицу меня спасает очень своевременное появление Люси, которая мало того что запрещает мне полноценно мыть голову (под повязкой у меня, оказывается, несколько швов на затылке), так еще и сообщает, что скоро прибудет полиция для допроса о случившемся (главврач уже согласовала).

Мама ругается и вымещает разочарование на опять попавшей ей под горячую руку медсестре. А я выдыхаю с облегчением — экзекуция отменяется.

В итоге Люся сбегает, провожаемая обещанием, что работать ей здесь осталось недолго. А мама удовлетворяется тем, что помогает мне помыть лишь те волосы, которые грязными сосульками спускаются из-под повязки на плечи. Теперь они мокрые и вкусно пахнут, а еще, когда высохнут, должны стать послушными и шелковистыми, если верить надписи на этикетке шампуня.

— Мам, ты бы полегче с Люсей, — говорю, когда та, не слушая моих возражений, сама принимается просушивать мне волосы маленьким жестким полотенцем.

— Ну вот что им стоило фен и нормальные условия организовать... — Прерывается, смотрит на меня как на сумасшедшую. — В каком смысле полегче? Ты бы видела, как эта хамка вела себя со мной в первый день. А тут, глядите-ка, строит из себя саму любезность. Нет уж, я все помню. Пусть скажет спасибо, если отделается жалобой ее начальству и всего лишь увольнением, а не заявлением в прокуратуру и запретом на профессиональную деятельность.

Какие-то уж очень наполеоновские планы. И из-за чего? Из-за того, что существует регламент, по которому посещение пациентов в палате интенсивной терапии запрещено?

— Зачем? — Искренне не понимаю. — К чему затевать скандал?

— Чтобы проучить!

Второе «зачем» не повторяю, но мне неуютно и неприятно.

Я помню, как мама кричала тогда в коридоре и сыпала вокруг угрозами направо и налево. Да и сегодня обращалась вовсе не уважительно не только с ненавистной ей Люсей, но и с Тихоном Степановичем, который старше нее лет на двадцать. Зачем так себя вести, для чего? Она же сама лезет в бутылку, сама провоцирует на пустом месте, когда можно спокойно поговорить…

— Ой, Оленька, ты прямо как в детстве, — со вздохом качает головой мама, наконец отстав от меня с полотенцем. — Синичку жалко, воробушка жалко...

— А потом я выросла и перестала быть такой... жалостливой? — Смотрю на нее в упор.

— Ну конечно. — Мама все еще не понимает. — Да что с тобой, милая? С чего такое лицо?

И правда. Все ведь прекрасно, не так ли?

Дергаю плечом и отвожу взгляд.

— Ничего. Все нормально.

Мама же недовольно хмыкает, а потом вдруг протягивает руку и хватает меня за подбородок, вынуждая поднять голову.

— Нет, милая, так не пойдет. Ну-ка говори как есть, чего ты там еще удумала?

А меня внезапно накрывает до кровавой пелены перед глазами. Надменный тон, взгляд свысока, да еще и этот пренебрежительный жест…

Не спеша, словно в замедленной съемке, поднимаю руку и кладу ладонь на ее запястье. Сжимаю пальцы.

— Никогда больше так не делай, — говорю тихо, но предельно серьезно.

Мама ахает и отдергивает от меня руку, будто на нее плеснули кипятком. Смотрит обиженно.

— Оленька, я же любя. Я тебя не узнаю, милая.

— Какое совпадение, — бормочу себе под нос и разворачиваюсь, возвращаюсь обратно в палату.

За спиной гневно стучат острые каблучки.

— Ну уж нет, Ольга Викторовна, мы не закончили! — Вот как, значит? Слово против — и мы уже по имени-отчеству? Не оборачиваюсь. — Оля! Я с тобой разговариваю!

И я уже готова взорваться и наговорить действительно лишнего, как дверь, ведущая в коридор, вдруг открывается.

— Ольга Викторовна, полиция приехала, — сообщает Люся и спешит ретироваться из поля зрения моей и без того разъяренной матери.

А в палату, совершенно для меня неожиданно, входят сразу четверо: Руслан, незнакомый мне темноволосый мужчина — примерно его ровесник, девушка с цветными дредами на голове и с пестрым букетом цветов в руках и… высокая тонкокостная женщина неопределенного, но точно не юного возраста, с иссиня-черными волосами и орлиным носом над ярко-алыми губами. Такая по уходу за собой способна дать фору даже моей маме. Только мама придерживается образа нежной принцессы (пока не начинает скандалить, ага), а эта скорее Злой королевы — прекрасной, но опасной, о чем говорят и ее резкие, чеканные черты лица, и цепкие темные глаза.

Должно быть, потому что женщина входит в палату первой, я смотрю на нее дольше и пристальнее, чем на остальных. А она — на меня. И не понять, враждебно или просто оценивающе. Потом уголки ее губ разочарованно ползут вниз. Что сказать? Это она меня еще до мытья волос не видела.