Татьяна Солодкова – Синий туман (страница 4)

Да-да-да, если подать материал так, да еще и взять интервью у этого Джека Рассела – с его-то мордашкой и телом! – зрители будут в восторге. И мой шеф тоже.

– Один преступник, убивший второго преступника, – поправляют меня, вырывая из грез о премии и похвале за очередной блестящий материал.

Нет, так не пойдет.

– У Рассела тоже было запрещенное оружие? – спрашиваю.

Маккинзи качает головой.

– Как они вообще протащили плазму на планету?

Полицейский скрипит зубами от моей дотошности. Тем не менее отвечает:

– Не проносили, достали где-то здесь.

– Тем более, – подхватываю. Отлично, история встает на уже придуманные мною рельсы – все как по маслу. – Оружие было только у одного из двоих, он же и угрожал им ни в чем не повинным людям. А второй, только-только влившийся в команду и не знающий о коварстве новых коллег, его обезвредил. Это ли не героизм?

Рассел, я сделаю тебя героем, а ты обеспечишь мне славу!

– Они действовали вместе, – отрезает зловредный коп, снова руша мои мечты о скачке в карьере. Зараза такая. – Ему грозит смертная казнь, как только мы закончим допрашивать остальных членов экипажа.

– Он же спас девочку!

– Невинный человек не смог бы так метко выстрелить, – отрезает Маккинзи. – И не владел бы оружием подобного класса вовсе.

Ну да, сдаю назад, и его не звали бы Джеком Расселом, чего уж тут, дело полицейский говорит. Вот только это повод для расследования, а не для смертного приговора.

На минуту даже забываю о своих грандиозных планах. Мне просто по-человечески кажется несправедливым такой скоротечный и однозначный вердикт.

– То есть не будет даже суда? – уточняю.

– Разумеется, будет.

Только на Альфа Крите нет такого понятия, как презумпция невиновности, и обвиняемый тут должен доказать свою непричастность, а не прокурор вину, как это происходит у нас. Попал ты, парень.

– А адвокат?

– Конечно же, мистеру Расселу выделят защитника.

Плохо дело.

Резко встаю с кресла в полный рост. А так как рост у меня тот еще, Маккинзи достаточно перевести взгляд чуть выше и даже нет необходимости задирать голову.

– Я хочу поговорить с мистером Расселом, – заявляю безапелляционно.

– Это невозможно. Визиты разрешены только родственникам или адвокату.

Напугал ежа кактусом.

– Значит, пишите, что я его жена, – отмахиваюсь.

Они в журналиста с Нового Рима тыкали пушкой и оставили синяки на спине – я с них шкуру спущу по всем правилам, если запротоколирую побои. Подумаешь, прошу о встрече. Я же не требую отпустить возможного преступника на все четыре стороны.

– Черт с тобой, – едва слышно шипит Маккинзи.

Надо же, как быстро сдали у него нервы. А еще капитан.

– Что, простите? – Невинно хлопаю ресницами.

– Ничего, – огрызается полицейский и откатывается от стола на своем стуле, встает. – Идемте.

Ура! Наша взяла!

Ну, то есть я, конечно, не сомневалась в победе, но сам себя не похвалишь…

Глава 3

Капитан Маккинзи, похоже, очень хочет упоминания своего участка в репортаже «Пятого канала», потому как отправляется провожать к заключенному лично. По взгляду видно, что он придушил бы меня прямо сейчас собственными руками, но улыбается во все тридцать два и, кроме того «черт с тобой», ни разу не оговаривается. Молодец, старается. Похвалю, как обещала, я свое слово тоже держу.

Коридоры участка ярко освещены. Везде металл и пластик, все серое и блестящее – чуть ли не стерильное. Признаюсь, приятно впечатлена. То полицейское управление, в застенки которого я попала в двадцать лет, и рядом не стояло с тем, что находится под руководством капитана Маккинзи, – в том было сыро и грязно. Но то столица – там таких мелких участков понатыкано через улицу, за всеми не уследишь. А тут окраина вблизи космопорта. Да и размах не сравнится – само здание размером с неплохую гостиницу. А в отелях я спец, можете мне поверить.

Вышагиваем по пустым коридорам. Капитан по правую руку от меня, еще два молодца в фиолетовом – сзади. Сверлят взглядами – еле сдерживаюсь, чтобы не передернуть плечами.

А Маккинзи все улыбается и вещает:

– Как видите, мисс Вейбер, арестованные содержатся в отличных условиях. Камеры все одиночные, питание сбалансированное, никакого насилия.

Энергично киваю, крутя головой по сторонам, и время от времени выдаю многозначительное «угу».

Камеры здесь и правда одиночные: коробки из серого пластика два на два метра с прозрачной со стороны коридора стеной. Изнутри они, надо полагать, непроницаемые потому как наше шествие не вызывает у заключенных в такой же серой, как и стены, униформе никакой реакции. Кто-то лежит на койке, кто-то вышагивает от стены к стене, один парень сидит на полу, спрятав лицо в коленях и подпирая плечом унитаз. Унитаз этот приятно радует глаз своей блистающей белизной, однако его расположение прямо напротив прозрачной из коридора стены лично у меня вызывает вопросы.

– Книги, видео? – не слишком вежливо прерываю своего «экскурсовода». Так ведь и с ума сойти недолго, если сидеть в четырех стенах, где единственное твое развлечение – сходить в туалет напротив «окна».

– Музыка, – важно отвечает Маккинзи.

– Да-а? – тут же заинтересовываюсь. В коридоре тихо, только шаги моего эскорта гулким эхом отражаются от стен. – А можно послушать? – Улыбаюсь одной из самых своих невинных улыбок.

Ну а что? Надо же знать, что заставляют слушать заключенных. Классика, наверное, что-нибудь общепризнанное: Вивальди, Бетховен, Моцарт. Моцарт, говорят, вообще благотворно действует на психику, его даже душевнобольным включают.

Шеф участка бессильно вздыхает и дает короткую команду в коммуникатор на запястье. Ему кто-то отвечает, а потом…

– О. Мой. Бог! – вырывается у меня, когда коридор наполняет мелодия, которую не могу описать иначе, как: «тыц-тыц-бамс».

Ты разбила мои мечты.

Виновата во всем лишь ты.

Трупом я лежу под столом

И во всем получил облом…

– Выключите, пожалуйста!

Кажется, начинаю понимать, почему тот парень обнимался с унитазом. Это же просто кровь из ушей! Мало того, что музыка – яркий пример примитива, а молодой мужской голос вызывает ассоциацию с котом, которому наступили на причиндалы. Так еще и текст уровня третьеклассника с задней парты.

– Это новый метод пытки? – спрашиваю на полном серьезе, когда снова становится тихо.

Лицо Маккинзи вытягивается – не ожидал от меня такого вопроса в лоб. Потом возмущенно багровеет.

– Это песня о любви!

Ну да, а поет ее, похоже, сын какого-нибудь мэра или министра. Надо будет поискать в сети – добавит репортажу местного колорита.

Я тот еще меломан, могу слушать разное, но на откровенно бездарное у меня аллергия. А на купленную славу – чуйка, как у собаки. Разоблачающая статья выйдет что надо – уже мысленно потираю ладони.

– Пришли, – буркает капитан. И лицо у него такое обиженное, что у меня закрадываются сомнения, не его ли сынок надрывает гланды на записи.

Передо мной открывают двери, как я понимаю, допросной и приглашают войти. Шаркаю подошвами тапок размера этак сорок третьего (свой у меня тридцать шестой) и чудом преодолеваю высокий порожек, таки не распластавшись на сером полу. К счастью, тапки не скользят. Ну да грех жаловаться: если бы один из подчиненных Маккинзи не поделился со мной содержимым своего шкафчика, щеголять бы мне босиком по холодному пластику. И так в носу свербит – перемерзла еще в космопорте.

Я не ошиблась, это действительно допросная. Такая же серая и безликая, как и все здесь. А одна из стен чем-то неуловимо отличается от остальных трех, и я начинаю подозревать, что с другой стороны она такая же прозрачная, как и камеры вынужденных слушать потуги юного дарования бедолаг, мимо которых мы только что прошли.

Интересно, за стеной кто-нибудь есть? Хотя что мне? Пусть смотрят.

Помимо стен, пола и потолка с ярко горящими длинными узкими лампами, в помещении имеется только стол. Серый, гладкий, холодный даже на вид. А посередине фигурная скоба, к которой наручником пристегнут тот, к кому я пришла.

Он в тюремной робе (тоже серой – какой же еще?), поза обманчиво расслабленная, но меня не обманешь, вижу, что напряжен. Смотрит в упор единственным незаплывшим глазом. Лицо ему вообще подправили знатно, однако автоматически обращаю внимание на костяшки лежащей на столешнице руки – целехоньки. Его били, он – нет.

– Оставьте нас наедине, – оборачиваюсь к Маккинзи.