Татьяна Солодкова – Руины веры (страница 12)

– Найди кого-то покрупнее, – говорю уже откровенно грубо.

– Чего? – повторяет незнакомец и наконец убирает костлявое колено с уже порядком посиневшего мальчишки. Ребенок тут же сворачивается в позу зародыша, обхватив руками колени, и тихо поскуливает.

Нет, я не герой и не борец за справедливость, но в этот момент испытываю лютое отвращение к Аквилону, Нижнему миру, опустившемуся ниже некуда, и Верхнему, позволившему ему это сделать. Пальцы обхватывают нож в кармане брюк.

– Ты его мамочка, что ли? – мужик снова сплевывает. – Эта мразь украла у меня вещь, и я ответил. Вали отсюда, пока ноги целы.

Только теперь замечаю дешевую цепочку с маленьким синим камнем, которую мужчина сжимает в кулаке.

В этот момент мальчишка встает на четвереньки, его сотрясает крупная дрожь, заметная даже с такого расстояния.

– Она… мамина! – слышу то ли хрип, то ли стон на выдохе.

– Теперь она для моей крали, – рычит настоящий вор украшения, которое не стоит ничего, кроме детских воспоминаний, и вновь бросается на пацана, которому следовало бы отползать подальше, а не качать права собственности.

Помню хлюпающий звук, с которым отвертка входит в глазницу Боба. Как твердый металл рвет податливую плоть. Как теплая кровь течет мне под рукав.

Не хочу до рвотного позыва.

А еще я помню Мо, Мориса Рамзи. Никто даже не знал его настоящего имени, просто Мо, две буквы, кличка…

Нож раскрывается легко, а садист слишком занят своей жертвой, чтобы обратить внимание на тихий щелчок.

Приближаюсь в два широких шага и втыкаю нож по рукоять в основание черепа мужчины сзади. Он резко вздрагивает, пальцы на шее мальчика расслабляются, а сам душитель заваливается набок, падая щекой прямо в снег. Мертвые глаза открыты, и в них застыло выражение искреннего удивления, изо рта стекает тонкая струйка крови.

Все.

Из ступора выводит громкий выдох мальчика. Когда прихожу в себя, обнаруживаю, что сижу на корточках возле убитого мной человека. Руки обхватывают колени. Окровавленный нож валяется у ног. А мальчишка сидит, опершись руками о землю позади себя. Его глаза полны удивления не меньше, чем другие, мертвые. Лицо парнишки мне смутно знакомо, но сейчас я не в состоянии думать.

– Со снега встань, – говорю, и голос напоминает скрип несмазанных колес телеги. Этой самой старой телегой сейчас себя и чувствую.

– А?

– Встань со снега, обморозишься!

Мальчишка вскакивает на ноги, будто его пнули под зад. Теперь замечаю, что он бос. В мороз.

Тоже встаю и приближаюсь к телу. Наклоняюсь. Стягиваю ботинки. Ему они больше не понадобятся.

– Как тебя зовут? – спрашиваю. Не то что мне интересно, но надо же к нему как-то обращаться.

– М-мышь.

Мышь? Нет, так везет только святым или прокаженным. И вряд ли я отношусь к первым.

Вскидываю брови, делая вид, что слышу эту кличку впервые. Теперь понимаю, откуда мне знакомо это лицо.

– Мышь?

– Мышь! – пацан произносит так, будто назвался Королем зверей.

– Почему Мышь? – повторяю вопрос, ранее заданный Питу. Наверное, со стороны наш разговор напоминает беседу двух сумасшедших. К сожалению, это недалеко от правды.

Мальчишка приподнимает сбоку край тонкой вязаной шапки, демонстрируя неровно отросшие волосы.

– Смотри, серые. Как у мыши.

На мой необразованный взгляд, такой цвет волос называется пепельно-русым, но серый так серый.

– Ну а имя-то твое как?

– Меня зовут Мышь, – повторяет с нажимом, явно не желая говорить правду.

– Ладно, буду звать тебя Мышонком, – сдаюсь без борьбы. В самом деле, какая мне разница, это я не люблю клички, а ему, похоже, нравится. – Где обувь потерял?

– Не знаю, – Мышонок шмыгает носом и вытирает сопли прямо рукавом. – Пока убегал, – он наконец делает решительный шаг к мертвому и вытаскивает из его сжатого кулака цепочку. – Она мамина, – поясняет, – все, что осталось от мамы. А он… – быстрый взгляд на убитого обидчика, – украл.

– Ясно. Иди сюда. – Протягиваю ему полученные мародерством ботинки.

Мышонок шарахается и находит отговорку своему страху:

– Они большие!

Чувствую, что если пробуду еще некоторое время в непосредственной близости от убитого мною человека, то непременно сяду в снег и разревусь. Поэтому добавляю металла в голос:

– Плевать. Подвяжешь! – Слова не расходятся с делом: приседаю, стягиваю куртку с мертвого тела, еще теплого и податливого под моими непослушными пальцами. Затем поднимаю нож, обтираю о снег и отрезаю от нижней рубахи тонкие длинные полосы. – Держи, – протягиваю Мышонку лоскуты. – И куртку надевай.

Пацан слушается. Дрожит, но послушно сует ноги в огромные для него ботинки. Просовывает под подошву ткань и несколько раз обвивает подъем и завязывает узел на лодыжке. То же самое проделывает со второй ногой, а затем накидывает на себя куртку. Ему неприятно брать вещи этого типа, но, кажется, теперь он боится меня не меньше, чем его.

– Ему они больше не понадобятся, – говорю сухо. Выпрямляюсь, складываю нож, убираю в карман.

– Ты такой смелый, – внезапно выдает Мышонок, смотря на меня в священном ужасе. М-да.

– А ты дурак, что полез к тому, кто втрое старше и крупнее тебя.

– Он забрал мамино! – От переизбытка чувств Мышонок даже притопывает ногой в огромном ботинке.

Вздыхаю и говорю неожиданно мягко даже для себя:

– Твоя мама здесь, – касаюсь указательным пальцем виска, – и этого никому не отнять.

Резко замолкаю и прокашливаюсь, чувствуя себя неловко из-за минутной слабости.

Так, надо собраться, взять себя в руки и напроситься с пацаном. Или, на худой конец, проследить за ним.

– Иди домой, – говорю равнодушно, – или где ты там живешь, пока друзья этого парня тебя не нашли. – И отворачиваюсь. Иди, Мышонок, мне совсем неинтересно, у меня куча своих дел…

– А ты пойдешь со мной? – Ребенок, ну нельзя быть таким предсказуемым! – Коэн всегда говорит, нам нужны смелые парни, и будет рад всем, кто умеет за себя постоять.

– Коэн? Кто это? – Щурюсь. Солнце слепит глаза, и я не могу понять, с каким выражением мальчик произносит имя.

– Коэн – наш главный, – с готовностью поясняет Мышонок. – Ты о нем не слышал?

Дергаю плечом.

– Не приходилось…

– Пойдем, они недалеко. – Парнишка начинает пританцовывать от нетерпения, болезненно напомнив девочку из моего утреннего сна.

– Пошли, – соглашаюсь. – Кстати, меня зовут Кэмерон. Можешь звать меня Кэм.

Глава 6

Мы идем в молчании. Вернее, сначала Мышонок без перерыва болтает, видимо, от переизбытка впечатлений, но потом видит, что я морщусь от каждого его слова и если и отвечаю, то сквозь зубы, и мудро смолкает.

Знаю, веду себя недальновидно. Этот мальчик, к тому же обязанный мне жизнью, сейчас способен дать огромный объем информации, которую впоследствии мне придется добывать с трудом. Но сейчас я совершенно не в настроении.

Отвертка в глазу Боба – чистой воды самозащита, к тому же он остался жив. А этот тип (не знаю его имени и, бог даст, никогда не узнаю) непосредственно моей жизни не угрожал. У меня была возможность отсидеться в заброшенном бараке и даже уйти в тот момент, когда несостоявшийся убийца объяснил свою позицию. Ему не было до меня дела.

Несмотря на погружение в неприятные мысли, замечаю, что шагающий рядом Мышонок, забавно переставляющий ноги в большой обуви, периодически обхватывает себя руками, а только видит, что я обращаю на него внимание, немедленно убирает руки в карманы.

– Ребра?

– Угу, – шмыгает носом мальчишка.

– Тебя надо перевязать.

– Сейчас доберемся до дома, там помогут, – Мышонок говорит настолько уверенно, что меня берут сомнения. – Помогут-помогут. – Видимо, мальчишка замечает скептицизм в моем взгляде. – Они – моя семья.