Татьяна Смирнова – Лесови́чки. По следам Голубой цапли (страница 3)

Но самое главное зимнее приготовление – это сочинить самую тёплую сказку, которую можно будет рассказывать у огня, когда метель станет стучаться в окна и пытаться залететь через щель под дверью. А ты заваришь чай, завернёшься в связанное мамой одеяло и как начнёшь вспоминать про непослушного небесного козлёнка, грызущего облака, или про огоньки на болотах, которые мерцают, когда хихикают, – тогда-то метель и испугается, и решит, что нечего ей в твоём доме делать, и обойдёт тебя стороной.

Так что снега и холода лесовички не боятся, а вот грозу немного недолюбливают. Есть у них поверье: если гром прогремит подряд семь раз, быть большой беде. Или река выйдет из берегов и затопит их домишки, или упадёт старая сосна и перекроет все дороги, или поселится в ручье злая, кусачая рыба. Но и с роковым громом можно справиться. Эту мудрость лесовички передают из поколения в поколение: как услышишь, что гром ударил в седьмой раз, попрыгай на одной ноге, громко скажи: «Беда, уходи!» – и съешь сладкий орешек. И тогда не страшна тебе будет никакая напа́сть. Поэтому в грозу лесовички сидят, притаившись, и слушают гром – считают раскаты. Чтобы, если что, тут же начать прыгать. Это они так лес берегут от всяких бедствий.

Другая старинная мудрость лесовичек гласит: «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты». Поэтому о еде они разговаривают много и вдумчиво и могут составить небезосновательное мнение о каждом, чей рацион им известен. Посудите сами: если по утрам ты ешь кленовую кашу с ежевичным сиропом, то, должно быть, ты не лишён серьёзности и в любом деле на тебя можно положиться. Если любишь воздушные бисквиты и земляничный зефир, то лесовички точно примут тебя за своего: ведь это значит, что ты умеешь звонко хихикать и пузыри́ться от радости. А вот если чаще всего ты ешь хвойно-вермишелевый суп, то тогда берегись: смотреть на тебя будут с насторо́женностью. Потому что кто вообще любит хвойно-вермишелевый суп?

Любимая еда самих лесовичек – кленовые прянички. Они всегда есть на столе в каждом доме. Прянички пахнут осенним листом, мёдом и немного корицей, а в животе от них становится тепло и мягко, поэтому прянички – верное средство от дурного настроения. Мудрые лесовички советуют принимать их три раза в день: после завтрака, обеда и ужина.

Вот, кажется, и весь рассказ о том, кто такие лесовички. Остальное вы узна́ете без меня: морщат ли лесовички носы, когда чихают, сколько куколок могут смастерить из одной шишки и зачем таскают мухоморы, слегка пожёванные ло́сем.

«Врёшь ты всё, – скажете вы, – сколько раз я в лесу бывал, а ни одной лесовички там что-то не видел. Может, ты их сама и выдумала?» – «А вот и нет, – отвечу вам я, – дело здесь совершенно не в этом. Просто человек для лесовички – самый заклятый враг, ещё хуже совы. Если вы окажетесь в лесу, уж будьте уверены, что не сможете отличить лесовичку от мшистого пригорка, или от нагретого камня, или от охапки дубовых листьев. Прятаться они горазды! А уж сами лесовички прекрасно вас увидят и рассмотрят во всех подробностях, чтобы понимать, как вести против вас боевые действия. Придёте в шлёпанцах на босу ногу – будут знать, что кусать вас нужно за пятки. Забудете надеть панамку – вцепятся вам прямо в ухо. А если будут не в настроении кусаться, так заведут вас в самую чащу леса, закружат вокруг деревьев, клацнут зубами так, что пропадёт мобильная связь со всех человечьих телефонов, – и ни за что тогда вам не вернуться назад, разве что по счастливой случайности».

Навредить человеку – целая наука. Лесовички начинают её постигать со школьной скамьи. Суровая Громыха в ней самый настоящий ветеран. Сколько людей она оставила блуждать по дремучему лесу, так сразу и не сосчитаешь. Теперь Громыха учит молодых лесовичек маскироваться, прятаться, таиться, сидеть в засаде, кусаться, вгрызаться, клацать, завывать, ухать, хохотать, бросаться под ноги, наваливаться со спины, спрыгивать с деревьев, забираться в рюкзак, щекотать, щипаться, заводить в чащу, оставлять в болоте, сталкивать в реку и насылать комаров. Потому что известно каждой лесовичке: человек есть самое злейшее зло. А зло нужно истреблять – безжалостно и беспощадно.

Но как же так вышло, спросите вы. Отчего они так ненавидят человека?

А тут я вам и не отвечу, потому что уже рассказала всё, что мне удалось разведать.

Дальше уж вы сами.

Глава третья,

в которой Тоша рассуждает о счастье и отправляется в путь

– Счастье, – бормотала Тоша, подпрыгивая по кочкам, – счастье – это когда ешь вишни на завтрак, обед и ужин, и чтобы вишни все без косточек, и чтобы ни с кем не надо делиться – если только с мамой, но мама их всё равно не любит. Говорит, от красного у неё кру́жится голова. Поэтому у нас на столе никогда не бывает ни мухоморного супа, ни клюквенного киселя. Счастье…

Тоша на секунду задумалась и остановилась подтянуть носочек. Носочек был оранжевый в синие звёздочки. Его Тоша нашла у ручья, когда уходила со школьной поляны, да тут же и нацепила. Такой прекрасный носочек долго без присмотра не пролежит.

– Счастье – это когда притаишься в снежном лабиринте, а все тебя ищут и никак не найдут, а ты сидишь и хихикаешь, потому что так играть в прятки – это ещё уметь надо, никто другой так не может, только Тоша. А остальным смекалки не хватает и хитрости. А потом ты выглянешь из снежных коридоров, а все начнут за голову хвататься и ахать: ай да Тоша, как же это ты такое провернула, ещё сто лет бы тебя искали – и всё равно не нашли бы. Теперь ты будешь нашей самой главной пря́тковой лесовичкой и предводительницей, никто больше не сможет так прекрасно прятаться и предводить.

– Счастье, – Тоша злобно запустила шишкой в дерево, – это когда не дружишь с дурой дурацкой дурейшей, хуже Громыхи.

Кляква не пошла на болото. Помотала лохматой головой, хлопнула глазами (два раза быстро, а один – помедленнее) и сказала: нет-нет-нет-нет-нет. А Тоша ведь так радостно к ней неслась с другого конца полянки, так представляла, как вместе они напрыгнут на Голубую цаплю с двух сторон, и тогда цапле точно будет никуда от них не деться. И станут они счастливыми-пресчастливыми.

А Кляква ей вдруг: нет.

– Громыха и так нас чуть не съела!

– Громыха всегда только грозится. А по-настоящему съесть – зубы отвалятся. Ты вообще их видела? Чёрные и пахнут корягой – она их чистит два раза в год: на день рождения и в праздник первого снега!

Кляква было хихикнула, и Тоша обрадовалась: сработало! Про зубы всегда работало. Но Кляква тут же спохватилась и снова затрясла головой: нет-нет-нет-нет-нет.

– Мне мама сказала, что если ещё хоть одна мухоморная шляпка придёт из школы, то всё. Выдерет за уши и не пустит играть в бубель-губель.

Мама у Кляквы и впрямь была с колючим характером. Все знали: драньё за уши ни одной лесовичке ещё не пошло на пользу, а если не играть в бубель-губель, все начнут шептаться и показывать пальцем. И ещё, чего доброго, не позовут потом ни собирать сосновые шишки, ни прыгать через ореховые скорлупки. Поэтому остальные мамы наказывали лесовичек по-другому: сажали перебирать гречишные зёрна, чтобы потом вместе сварить из них кашу, или отправляли прогуляться до ручья и подумать над своим поведением, или просто укоризненно смотрели – так, что и сам уже ничему не рад. Только не Кляквина мама. Но ведь если изловить цаплю…

– Если изловить цаплю, – убеждённо сказала Тоша, – то никто ничего нам не сможет сделать. Потому что счастье – это когда никого не вызывают в школу и не таскают за уши.

– Ну, не знаю, – недоверчиво ответила Кляква, – может, этой цапли вообще не существует.

– Сама ты не существуешь! Мокша говорила, что она есть, только от людей прячется. А мы не люди, так что нам она сразу покажется. А там мы её хвать – и…

– Мало ли что твоя Мокша говорит, – перебила Кляква. – Ей вообще сто лет, она едва помнит, как дойти до дома, и думает, что бубель-губель – это такой стиральный порошок. Может, про цаплю она всё выдумала.

Тоша раздражённо затопала ногами: вот же упёрлась, трусливая лохмату́шка!

– Последний раз тебя спрашиваю! – крикнула она и сжала кулачки. – Пойдёшь со мной за счастьем или нет?

– Не пойду! – пискнула Кляква. – И ты не ходи, только хуже будет.

– Ну и сиди тут одна, несчастная! Пусть тебе вообще оторвут уши, навсегда! – Тоша от досады сама чуть не дёрнула Клякву за волосы. Потянулась к ней было, но Кляква тут же запищала, и Тоша только рукой махнула: связываться ещё с этой мышью. На неё чуть взглянешь не так – она уже дрожит.

– Я поймаю цаплю, – мстительно сказала Тоша, – и с тобой не поделюсь. Ни пёрышка не получишь. Ни кусочечка счастья!

Кляква снова затрясла головой, но Тоша на неё уже не смотрела. Она развернулась и пошла прочь с поляны, и ногами топотала нарочито громко – чтобы даже глупая Кляква поняла, что они больше не друзья.

– Счастье – это… – бубнила Тоша. – Счастье… Это… Это… Пастила… Сладкие орешки… Некусучие рукавички… Пугать рыбёшек… Прыгать наперегонки с лягушками… И ещё когда… Когда…

– Ерунда всё это! – вдруг ещё сильнее разозлилась она. – Не счастье, а так. Совам на смех.

Тоша пожевала губу, остановилась и прислушалась к себе: ей показалось, будто у неё урчит в животе, но ничего подобного и в помине не было. Есть ей не хотелось, а живот у лесовичек не болит никогда, это всем известно, – даром они, что ли, пьют столько ромашкового чая. А всё-таки было как-то неуютно, словно внутри у Тоши поселилась горчинка.