Татьяна Шохан – Рассказы 19. Твой иллюзорный мир (страница 22)

Весной, когда набухают вербные почки, Ольга Павловна говорит, что в город приехал поезд с ранеными. Имена? Нет, начальник поезда имен не разглашает.

Ольга Павловна и Аня вместе с другими женщинами толпятся на площади перед городским госпиталем, куда перевезли прибывших на поезде. Здесь и знающие, и профаны. Профанов, конечно, больше. Несчастные женщины! Думают, что их мужья и сыновья уехали на освободительную войну, и не знают, зачем их используют на самом деле.

В центре площади постамент со статуей основателя больницы. Взобраться бы наверх и прокричать, раскрыть глаза этим ничего не знающим женщинам. Кричать! Пусть знают! Пусть знают о тенях, Владыке и марах! Пусть знают, что действительность не такова, какой кажется, что все это иллюзия, а они лишь пушечное мясо! Пусть, в конце концов, знают о колдовстве!

В толпе Аня теряет Ольгу Павловну. И незаметно для самой себя оказывается у постамента. Не такой уж он и высокий. Аня хватается за край, подтягивается, кто-то подталкивает, и вот Аня уже наверху. Отсюда хорошо видно беспокойную толпу. По крыше госпиталя и по периметру площади бродят черные мары. Если Аня сейчас начнет говорить, то сделает лишь несколько выкриков прежде, чем мары разорвут ее, а в газете потом напишут, что она хотела бросить бомбу, но доблестные полицейские ее остановили.

Аня замирает. Ей хочется кричать, плакать. Что такого можно крикнуть, чтобы толпа услышала? Ее услышат только те, кто рядом. Не слезать же с постамента?

– А ну пойдем отсюда!

Ее хватают за ногу, тянут, Аня падает кому-то в руки. Секунду смотрит в небо и внезапно видит безмятежность облаков. Небу нет дела до людских разборок. Небу нет дела до черных туч и мар. Его вечная жизнь идет своим чередом.

Аня в толпе, ее тащит за руку Лев Григорьевич.

– Умом тронулась? Знаю я, что ты хотела сделать. Домой иди.

И Аня покорно бредет домой. Ее бьет дрожь, когда она понимает, что могло бы случиться. Ведь ее могли не убить на месте, а затащить в подвалы допросного дома, и там пришлось бы рассказать про собрание, про Глеба. Упомяни она любое имя, неважно, в каком контексте, и этому человеку будет подписан смертный приговор.

«Повезло», – вздыхает с облегчением. И все же ей стыдно за свое малодушие. Вот так всегда. Все молчат. Все боятся заговорить. Все думают: «Почему это должен быть я?»

Неужели ничего не сделать?

«Нужно работать», – напоминает себе Аня.

Уже несколько дней она собирает солнечную пыль. Аккуратно упаковывает ее в мешочки и дарит каждому покупателю. Аня знает: когда дома человек раскрывает подарок, из мешочка поднимается легкий ветер, и вместе с ним кружат десятки солнечных мотыльков. И когда вихрь застывает в воздухе, замирает солнечная спираль; она висит минуту-другую, затем медленно растекается по комнате и впитывается во все, чего касается. И еще неделю-полторы в комнате царит уютное, солнечное настроение, и сразу хочется жить.

Радость, осознание, наконец, своей полезности и нужности людям помогают Ане держаться.

Незадолго до комендантского часа прибегает мальчишка и забирает большой заказ.

– Уже поздно. Ты не успеешь вернуться. Лучше подожди здесь до утра.

– Успею!

Мальчишка хватает пакет и убегает.

Вскоре улицу пронзает крик. Аня бросается к двери, но, приоткрыв ее, замирает. Выйти на улицу? Нет, она боится черных мар, как и любой человек. А мальчишка не боится. Прежде чем Аня успевает на что-то решиться, в приоткрытую дверь выскакивает лисица.

Аня так и стоит на пороге, напряженно вслушиваясь. Темнота полна неразличимых теней. Мимолетный намек на решимость испаряется. Аня понимает, что уже никуда не выйдет.

Глухая тишина ночи.

Нога болит, и Аня уходит, оставляет дверь приоткрытой, пристроив рядом стеклянную бутылку. Если кто войдет, бутылка упадет, и Аня услышит.

Она жутко устала. Вспоминает события последних дней: безумную попытку что-то доказать на госпитальной площади, безжалостные лица полицейских, которые заглянули к ней через несколько дней. Аня тогда не на шутку перепугалась. Неужели арестуют? Или получится отделаться штрафом? Но все оказалось хуже. Хорошо, глаз на двери заранее увидел незваных гостей и предупредил. Аня успела затолкать лисицу в ящик, а сверху поставила коробку, куда кидала всякий мусор. Полицейские лисицу не заметили, а ведь приходили они именно за ней. Вернее, им было известно, что кто-то распространяет солнечный свет.

Они осмотрели магазин, навели беспорядок на полках, засыпали вопросами: что знаете об арочном поэте? Что происходит тут ночью? Кто ваши соседи? Кто постоянные покупатели? Видели ли вы этот золотой свет? Разумеется, не видела. Но слышала об этом. Было бы крайне глупо и подозрительно отрицать то, что знают все. Что именно слышали? Да ничего, то же, что и все: появилась какая-то особая пыль, которая не входит в список разрешенных товаров. А у вас только разрешенные товары? Конечно, смотрите, что хотите и где хотите. Хорошо, что Аня напугана. Будь она смелее, то говорила бы с вызовом, чем и выдала бы себя. Но она говорит, как напуганный маленький человечек. Она не знает, в каких складках подпространства прячется домовой с незарегистрированным товаром, но надеется, что полицейские не догадаются. Как хорошо, что все думают, что домовых больше не осталось.

Полицейские уходят, а вечером приключается история с мальчиком и лисицей.

Наконец Аня падает в забытье без снов. Прямо там, сидя за кассой.

Утром ее будит звук падающей бутылки. Ольга Павловна несет какой-то грязный плед.

– Ваша лиса спасла его. – Кладет на прилавок сверток с лисицей. Комок черной крови и шерсти.

Аня осторожно поглаживает лису по носу, и та едва приоткрывает глаза.

– Это был ваш мальчик?

– Ах да, вы же незнакомы. Мой шалопай. Отделался парой царапин. Спасибо вам.

Ольга Павловна уходит. Аня закрывает магазин – после выходки полицейских она не навела порядок, так что показать покупателям особо нечего – лисицу относит в кабинет.

На мольберте еще стоит холст, но теперь он покрыт черными пятнами. Аня подносит лисицу ближе, та из последних сил переползает на холст и застывает на нем. Нужно зарисовать черные пятна. Краски ложатся плохо, будто что-то отталкивает их от полотна. Но по чуть-чуть краски закрывают черные, будто выжженные пятна. Аня упорно рисует. Рисует почти до изнеможения, потому что каждый мазок, ложащийся на холст, высасывает из нее силы.

Боль медленно распространяется по всему телу. На глазах выступают слезы. Аня рисует через боль. Она чувствует: нужно непременно закончить. На лисице еще много черных ран, хотя и меньше, чем раньше.

Вдруг, ослабев, Аня случайно ладонью задевает выжженное пятно. Ее будто вырывает из тела и переносит в другое место, черное и полное теней. Дышать тяжело. Мир теней, мир за гранью, мир, с которым никогда не должен соприкасаться человек. Небытие. Страх или нечто иное сдавливает грудь, и сердце вот-вот остановится. Немой крик, слабая попытка отбиться, вспышка света, воздух.

Аня кричит. Она держится за бедро и воет. Теперь ее сознание вернулось в тело, и боль невыносима. Падает со стула и не замечает этого, падает на тюбики с драгоценной краской, и та вытекает на пол. Слезы застилают глаза.

От боли и крика она не слышит шагов по лестнице, не слышит, как кто-то отпирает дверь, но внезапно понимает, что рядом кто-то есть.

– Глеб?

– Нет.

Полиция? Значит, забирают. Они не могли не почувствовать, что кто-то соприкоснулся с миром теней, – Владыка наверняка это почувствовал. Переступить грань – за такую дерзость ее в покое не оставят.

Ане в рот вливают горьковатую настойку. И боль утихает, не проходит совсем, а становится выносимой. Аня видит вытекающий на пол тюбик краски, брошенную кисть и Льва Григорьевича.

– Это вы сверху живете?

Он только недовольно хмыкает.

– На той квартире разные люди живут. Тебе Глеб не рассказывал?

Аня качает головой.

– Что ж, ладно. Вот пузырек. Будет плохо – пей.

Уходит.

Как только Аня принимается за картину, боль вновь нарастает. Почти неделю она рисует по ночам, прерываясь, чтобы не сойти с ума от боли, иногда пробуждается оттого, что домовой вливает ей в рот лекарство. Однажды утром она просыпается потому, что лисица тыкается влажным носом ей в лицо. Аня улыбается.

Она идет наверх поблагодарить Льва Григорьевича, но квартира опечатана. Пирог, который она испекла для своего спасителя, падает из рук и разламывается. Он так и остается лежать на лестничной площадке, и яблочная начинка вытекает из него. Значит, пока Аня работала над картиной, сюда приходили полицейские.

«Что, если на мой крик? Если вместо меня взяли Льва Григорьевича?»

Аня внимательно читает газеты, но – ничего. Хотя об арестах редко пишут, только о самых громких. По радио тоже глухо. Впрочем, если Лев Григорьевич действительно руководил подпольщиками и квартира была конспиративной, то разве об этом безопасно говорить в эфире? Ведь эти передачи слишком многие слушают. Странно, что правительство их не закрывает. И тут Аня с ужасом понимает: а может, вся эта оппозиционная суета выгодна правительству?

Весь день Аня об этом думает. Даже делится подозрениями с домовым.

– Ну ты особо громко об этом не трепись. А то мало ли что. И вообще – наше дело маленькое.

Аня продолжает собирать солнечную пыль и дарить ее покупателям.