Татьяна Шишкина – Экономическая антропология. История возникновения и развития (страница 5)
Эволюционисты полагали, что существуют некие общие закономерности развития, внутренняя логика рождения и роста культуры, которой подчиняются все общества. Сначала Тайлор и Морган, а потом и неоэволюционисты вроде Уайта и Стюарта, опираясь если не на конкретные идеи, то хотя бы на дух эволюционной биологии, говорили о необходимости искать общие, универсальные законы развития общества, подобные универсальным законам из естественных наук. Согласно доктрине эволюционистов, все общества проходили в своем развитии через несколько стадий, причем движение это было линейным, от низших к высшим, подобно эволюции видов. Несложно увидеть, что, наравне с биологической теорией эволюции, эта школа во многом перекликалась с марксисткой концепцией формационного развития: оба подхода говорили о наличии неких ступеней, которые проходят общества в своем развитии, подчеркивали, что чем дальше, тем сложнее, совершеннее и искусней выглядят эти ступени, а также разделяли общий марксистский тезис о том, что «бытие определяет сознание». Эволюционисты применяли его к сознанию уже не только индивидуальному, но и коллективному, а функционалисты, последовавшие за ними, могли бы добавить: «бытие определяет культуру». Правда, в отличие от марксизма, эволюционизм в антропологии не выделял производство как наиболее важный вид экономических отношений, что позднее позволило экономической антропологии достаточно безболезненно сделать обмен центром своих научных интересов.
Идеи эволюционистов не вызывают особых вопросов у современных читателей и в целом кажутся в некоторых местах даже очевидными – в самом деле, общества развиваются во многом под влиянием внешних факторов, подталкивающих культуру в определенном направлении и отсекающих часть из возможных путей развития, и не требуется большого напряжения воображения, чтобы сравнить этот процесс с биологической эволюцией. Критика возникнет, когда речь пойдет о деталях, что, строго говоря, и случилось в начале ХХ века, однако общая идея эволюционного развития общества витала в то время в воздухе университетских кабинетов и залов библиотек.
Иначе дело обстоит с диффузионизмом. Подобно спецэффектам из научно-фантастических фильмов середины прошлого века, диффузионизм был обречен быстро утратить свою привлекательность, и сейчас его идеи легко могут вызвать улыбку. Диффузионисты защищали идею контактной передачи культуры, согласно которой институты, обычаи и традиции передавались от одного общества к другому подобно вирусам, приставая к караванам купцов и заражая новые города. А поскольку события происходили в начале ХХ века в Великобритании, которую тогда накрыла настоящая египетская лихорадка на волне многочисленных успешных раскопок, выбор того самого первоначального источника, из которого вытекали все прочие культуры, некоторым антропологам казался очевидным – Древний Египет. Предполагалось, что от этой древнейшей цивилизации обычаи, институты, практики и верования расползлись по всему свету, меняясь, иногда до неузнаваемости, в новых сообществах и подстраиваясь под внешние условия и особенности исторического развития каждого региона. Сейчас диффузионизм вызывает куда большее недоумевание, чем эволюционизм – очевидно, научные концепции могут выходить из моды так же стремительно, как и всё прочее. Однако в начале ХХ века он занимал важное место в Британской антропологии и всерьез боролся с эволюционизмом за лучшие умы.
В 1909 году в академической среде состоялась встреча между профессорами Оксфорда, Кембриджа и Лондона, на которой они договорились, что именно следует понимать под «этнографией», что – под «этнологией», а что под – «социальной антропологией» (и, следовательно, что могут ожидать студенты, записавшиеся на тот или иной курс). Как только была достигнута договоренность о терминах, основной ареной для битвы оказалось время. Если точнее, необходимо было решить, на что антропологам следует направить свое внимание в первую очередь – стоит ли взяться сначала за изучение текущей ситуации в архаических обществах, на их институты, связь между ними и то, как они отвечают нуждам общества, или сосредоточиться сперва на прошлом, на истории архаических обществ, заняться вопросом происхождения и попытаться ответить на извечный вопрос человека – откуда мы пришли? Битва была нешуточная, потому что, по сути, речь шла о том, победит ли эволюционизм или диффузионизм. Парадоксальным образом эволюционисты, самим своим названием отсылавшие к истории развития, вполне довольствовались изучением текущего момента и прежде всего интересовались анализом функциональных связей в обществе. Для диффузионистов, с другой стороны, настоящее играло второстепенную роль, а первоочередным вопросом было прошлое, в котором надлежало искать следы распространения культуры от одного общества к другому.
Неизвестно, чем закончился бы этот спор, если бы перед антропологами внезапно не встала другая, куда более насущная и серьезная проблема. Стоило им только более-менее договориться о категориях и даже продвинуться вперед в споре между многочисленными дисциплинами, которые собирались изучать архаические общества, как эти самые общества стали стремительно исчезать. То, что не смогла уничтожить колонизация, беспощадно сметала глобализация. Прогресс шагал по планете семимильными шагами, грозя за несколько лет перепахать и засеять поле, которое миссионеры и купцы прежде не могли обойти и за дюжину лет. Для антропологов пришло время отставить в сторону споры и сомкнуть ряды, бросив все силы на полевые работы. Однако мало того, что те факты, что удавалось собрать, противоречили и эволюционизму и диффузионизму, расхолаживая исследователей, никто толком не был уверен, как же именно эти самые факты следует собирать. И здесь Малиновскому повезло вновь, и вновь это везение не преуменьшило его собственных талантов, а, напротив, помогло воплотить их в наибольшей мере. Он опять попал в нужное место и время, и его страсть к дотошным эмпирическим исследованиям заполнила лакуну в науке, став ответом на насущную потребность и открыв возможности для передовых исследований. Британской антропологии была необходима новая, современная методология полевой работы, которая не только сможет быстро собрать как можно больше данных, которым суждено было вот-вот исчезнуть с лица Земли, но и которой можно быстро обучить. И вот тут-то гений Малиновского нашел себе полноправное применение.
В чем же заключалась та самая новая методология, которую разработал Малиновский? Сам он свел ее к трем основным пунктам:
1. «Ставить перед собой подлинно научные цели и знать те ценности и критерии, которыми руководствуется современная этнография».
2. «Держаться подальше от белых людей и жить прямо среди туземцев».
3. «Пользоваться несколькими специальными методами собрания материалов, их рассмотрения и фиксации»[10].
Приведенный выше короткий список может заставить читателя недоуменно поднять брови. И только-то? Неужели этих трех пунктов, очевидных любому хоть сколько-нибудь увлекающемуся антропологией студенту – а возможно, и любому здравомыслящему человеку, – оказалось достаточно, чтобы получить звание революционера в области методологии? И да, и нет. Сам Малиновский куда проще относился к предложенным им принципам, чем его восторженные последователи. Прежде чем перечислить эти максимы, он напоминает старую, не всегда приятную, но проверенную истину: «успеха, как правило, можно достичь лишь терпеливым и систематическим применением нескольких правил здравого смысла и хорошо известных научных принципов, а не открытием какого-то чудесного, короткого пути, ведущего к желаемым результатам без труда и хлопот»[11]. Однако две маленькие революции даже этим трем простым пунктам удалось произвести. Во-первых, в начале ХХ века для многих антропологов эти принципы действительно не были очевидны. Во-вторых (и это было куда революционней), когда Малиновский писал об «успехе» этнографа, он имел в виду нечто новое, почти возмутительное – отныне главной целью полевой работы он предлагал считать составление «истинного представления о племенной жизни», полученного, насколько это возможно, изнутри. Антрополог больше не должен был просто собирать отдельные сведения и хранить их, словно диковинки в Кунсткамере, но, на взгляд Малиновского, должен был стремиться понять туземца, а поняв, взглянуть на мир его глазами. Эта идея была куда скандальней простого списка методов, однако обо всем по порядку.
На тот момент, когда Малиновский отправился в экспедицию Маретта, хороший полевой работник был на вес золота, а один подробный отчет мог стать основой целой карьеры. Удивительное на сегодняшний взгляд доверие тогда еще оказывалось дневникам миссионеров и купцов, а некоторые этнографические наблюдения больше напоминали сплетни – кто-то что-то сказал кому-то о словах дальнего знакомого, прожившего около племени несколько недель пару лет назад. В результате выходило что-то в духе «Истории» Геродота, который рассказы о самых небывалых событиях начинал с «по словам персов» или, скажем, «Скифы передают об этом со слов исседонов, а мы, прочие, узнаем от скифов…» Увлекательные истории, но для научной дисциплины ХХ века просто увлекательности было уже недостаточно.