Татьяна Шишкина – Экономическая антропология. История возникновения и развития (страница 4)

В Лейпциге Малиновский провел два года, после чего получил приглашение поработать в Британском музее и продолжить свое обучение экономике и антропологии теперь уже в Лондонской школе экономики. Хотя Малиновский известен в первую очередь как антрополог, и в учебниках по истории экономической мысли едва ли можно встретить его имя, большую часть своей формальной, университетской подготовки после получения степени он посвятил именно экономике. В Лондонской школе экономики Малиновскому вновь невероятно повезло – покинув Лейпциг и Вундта, звезду первой величины на небосклоне социальных наук, он сразу же оказался в учениках у Селигмана и Вестермарка. Чарльз Габриэль Селигман на тот момент был одним из ведущих этнографов Великобритании, чьи научные интересы покрывали половину мира, протянувшись от Новой Гвинеи через Индию до самого Судана. Несмотря на то что его собственные академические разработки не получили в дальнейшем широкой поддержки, Селигман вдохновил и подготовил множество ведущих специалистов, а одними из самых блестящих его учеников были Эванс-Причард и, собственно, Малиновский. Эдвард Вестермарк, с другой стороны, был одним из первых социологов, преуспевших в попытках применить эволюционную теорию Дарвина к социологии. Не приуменьшая заслуг Малиновского, необходимо признать, что он действительно оказался в нужное время в нужном месте, получив в наставники одного из лучших учителей антропологии и одного из основателей британской социологии.

В Лондонской школе экономики Малиновский, кажется, выбрал наконец конкретное приложение своего интереса к антропологии и сосредоточился на изучении обмена в архаических обществах. Мы знаем, что Селигман высоко ценил и выделял его как ученика, и даже пытался выбить для него грант на изучение племен в Судане – к сожалению, впрочем, безуспешно. К счастью, этот отказ не имел плачевных последствий для научной карьеры Малиновского, да и географически Судан был бесконечно далек от региона, который уже тогда начал привлекать внимание молодого ученого и которому было суждено вскоре изменить всю его жизнь – Австралии и Океании. Возможно, под влиянием Вестермарка, занимавшегося социологией семьи, Малиновский обращается к анализу семьи у австралийских аборигенов и вскоре, в 1913 году, публикует «Социологическое исследование семьи у австралийских аборигенов». В названии пока нет ни слова об антропологии, и Малиновский выбирает узкий, обособленный предмет для анализа, однако уже этой первой работой ему удается наделать шуму в Британском научном мире. Основатель направления структурного функционализма в антропологии Радклифф-Браун, на тот момент уже успевший сам провести полевые работы в Австралии, отметил публикацию Малиновского как «лучший пример использования научного метода для описания обычаев и институтов дикарей»[8]. Разумеется, пока никому не приходит в голову говорить о Малиновском как о настоящей звезде – ему всего двадцать девять, и, пусть он с отчаянной быстротой новичка наверстывает уроки антропологии, он все еще в тени своих учителей и опубликовал всего одну серьезную работу. На данном этапе он остается «подающим надежды», и всё, что мы знаем о Малиновском, как из источников сдержанных на похвалу, вроде Купера, так и со слов исключительно лояльных бывших учеников, говорит о том, что вовсе не в характере Малиновского было довольствоваться такой ролью. Благодаря публикации он получает возможность прочитать курс лекций о «Примитивных религиях и социальной дифференциации», однако и этот курс основан на работах других ученых, в частности Дюркгейма. Человек себялюбивый, гордый, Малиновский по-прежнему не проводит собственных исследований, вынужден работать с отчетами других об экспедициях и смотреть на полный загадок мир далеких земель чужими глазами. В своих более зрелых книгах он будет нещадно ругать «кабинетных» антропологов девятнадцатого века, никогда не покидавших своих уютных университетских библиотек и не отправлявшихся навстречу соленому ветру океанов, несущему жар далеких пустынь или аромат неведомых диких цветов. Малиновский молод, ему кружит голову первый глоток признания научного сообщества, и он решительно настроен как можно скорее устремиться навстречу приключениям.

Через год счастливый случай дает ему такую возможность. Видный британский антрополог Роберт Маретт, изучавший религию и магию, засобирался в очередную экспедицию в Австралию. В путешествии ему был необходим секретарь, и одна из учениц посоветовала обратить внимание на своего соотечественника, Малиновского. Маретт собирался в Австралию, Малиновский долго ее изучал у прославленного Селигмана, Маретту нужен был увлеченный и готовый к тяжелому труду помощник, Малиновский рвался в бой и был решительно настроен наконец вживую увидеть тех людей, быт и культуру которых сделал главной темой своей карьеры. Вопрос был решен. В 1914 году они отправились в четырехлетнюю экспедицию в Новую Гвинею и северо-западную Меланезию. По-крайней мере, так они думали, покидая Лондон.

Свои первые полевые исследования Малиновский провел на острове Мейлу, расположенном к юго-востоку от Порт-Морсби, столицы Папуа – Новая Гвинея. Практически сразу стало очевидно, что у Малиновского есть сильное преимущество перед значительным числом его коллег – он мог на лету схватывать языки. Нескольких недель ему хватило, чтобы освоиться с языком моту, одним из основных в Папуа – Новая Гвинея. Малиновский проводил много времени среди обитателей Мейлу, которые рассказали ему, кроме прочего, о таинственных морских соседях, которые иногда приплывали с островов, лежавших далеко на востоке. Чужеземцы привозили на Мейлу не только изделия тонкой ручной работы, но и зловещие слухи о могущественных колдунах и черной магии. Страшные истории пробудили интерес Малиновского, и он с любопытством глядел на вздымавшиеся на горизонте острова. Меньше года спустя он впервые окажется на их незнакомых берегах, путешествие по которым перевернет его жизнь.

Успех работы на Мейлу казался хорошим предзнаменованием, и исследователи начали подготовку к следующему этапу. Однако осенью 1914 года Первая мировая война дотянулась до Австралии и Океании, и экспедиция Маретта оказалась в исключительно деликатном положении. Как было сказано в начале этой главы, Малиновский родился в Кракове и, несмотря на годы работы в Англии, был подданным Австро-Венгрии, а значит – врагом Австралии, выступавшей, разумеется, на стороне Антанты. Более того, как враг Великобритании, Малиновский не мог вернуться назад в Лондон. О том, что именно случилось, показания расходятся. Кто-то говорит, что Малиновский оказался в западне, официальный враг, запертый и не имевший возможности ни остаться, ни уехать. Другие, более холодно настроенные к страданиям молодого антрополога, возражают, что на самом деле британское правительство разрешило всем ученым спокойно вернуться домой, а Малиновский просто не захотел так скоро уезжать обратно в университет. Так или иначе, Малиновский остался – и не просто остался, пережидая огонь войны, но выбил разрешение продолжить полевые исследования и, более того, получил на них финансирование. Ужасное положение, в котором он оказался, обернулось самой важной удачей в его научной карьере. Австралия предоставила ему относительную свободу выбора места исследования, и, после недолгих размышлений и согласований, были выбраны Тробрианские острова, одно из племен которого уже описывал Селигман.

На Тробрианских островах Малиновский провел несколько экспедиций, в 1915–1916 и 1917–1918 годах. Вернувшись в Лондон, он опубликовал полученные результаты в книге, названной несколько романтически, как и подобает первой книге молодого человека, «Аргонавты западной части Тихого океана»[9]. Несмотря на то что в последующие годы Малиновский написал еще несколько успешных книг, именно Аргонавты стали бестселлером и принесли ему мировое признание не только в области антропологии, но и социальных наук в целом. Однако, прежде чем рассказывать о его экспедициях, талантливо и живо описанных им самим в лучших традициях Жюля Верна, необходимо перелистнуть несколько страниц истории британской антропологии назад и сказать пару слов о том, каково было положение дел в этой науке на 1922 год, когда вышли «Аргонавты» и почему они стали таким большим рывком вперед. Ведь, несмотря на то что Малиновский был действительно гениальным ученым, он был еще и исключительно удачливым в научном плане – его книга вышла именно тогда, когда британскую антропологию захлестнул большой кризис, и на какое-то мгновение стало казаться, что науке этой суждено умереть, так толком и не пожив. А дело обстояло так.

Несмотря на то что Малиновский разработал первую серьезную методологию полевых исследований, он, конечно, не был первым антропологом. К началу ХХ века в Великобритании определились два главных фаворита среди направлений антропологии – эволюционизм и диффузионизм. Эволюционизм, как легко догадаться из его названия, опирался на идею об эволюции институтов общества и культуры. В конце XIX века эволюционная биология, прославленная Дарвином и Спенсером, стала основным источником метафор для большинства наук об обществе. Например, в экономической науке того времени сложно найти школу, не изыскавшую, с той или иной степенью элегантности, возможность сравнить свои законы с биологическими – от закона убывающей предельной полезности, перекликающегося с законом Вебера – Фехнера (согласно которому реакция рецептора на раздражитель угасает по мере повторения воздействия), и до концепции эволюции социально-экономических институтов у Веблена. Антропология не отставала от других социальных наук, и в наибольшей степени мода на биологизацию нашла свое воплощение в эволюционизме, и, позднее, неоэволюционизме.