Татьяна Рябинина – Тридцать сребреников в наследство (страница 4)

Как бы там ни было, каждый раз с новым любовником Вероника злорадно думала: «Вот тебе! Вот тебе!» Она победно прошлась по Диминым друзьям и деловым партнерам, не обошла вниманием и мужскую половину его многочисленной родни.

И все бы хорошо, но вдруг Вероника влюбилась. Впервые в жизни, если не считать школьного увлечения в седьмом классе. Влюбилась глупо и бесперспективно. Но… в него нельзя было не влюбиться. И вот пожалуйста, результат. Она злилась на него, на себя, на мужа, но от этого ничего не менялось.

— Ника, ты мои шорты положила?

— Да!!!

— Серые или зеленые?

— Серые, — наугад ответила Вероника, лишь бы отвязаться.

— А надо зеленые.

В комнату вошел ненавистный супруг, одетый по случаю жары в спортивные трусы с лампасами и распахнутую гавайскую рубаху.

— Я сам положу, — он повернулся в сторону шкафа и увидел лежащую на полу пустую сумку. — Ты что, еще и не начинала собираться? Какого черта врешь-то?

— Меня тошнит, — захныкала Вероника. — Не хочу я никуда ехать.

— Ничего, потерпишь, — отрезал Дима, доставая из шкафа какие-то вещи. — Гулять надо на свежем воздухе, а не торчать целый день в духоте. Собаку и то вывести не можешь. Собирайся, я сказал! — рявкнул он так, что она подскочила от неожиданности и нехотя встала.

Черт бы побрал его бабку вместе с ее юбилеем! Она вспомнила, как на их с Димой свадьбе эта противная старуха в голубом бархате, глядя на нее снизу вверх, ляпнула: «Да, внучек, выбрал ты себе женушку. Оплеуху отвесить — так на табуретку придется забираться». Подарила им картину. Димка, разумеется, был счастлив, а ей-то что? Вот приедут на дачу — и начнется. Тетки его ненормальные будут кудахтать, вспоминать все свои беременности, давать советы, имена младенцу придумывать.

Конечно, она могла бы сделать вид, что ей так плохо, дальше ехать некуда. Но тогда Димка повезет ее к этому мерзкому Павлу Степановичу, гинекологу. А ей надо поговорить с ним. Еще раз поговорить. Поэтому хочешь не хочешь, а ехать придется.

Она-то ему быстро надоела. Побаловались и будя, так он сказал. Вероника тогда сутки проревела в подушку, благо Дима уехал куда-то в область, картину смотреть. А на следующий день купила тест и узнала, что беременна.

«Ну и что?» — пожав плечами, сказал он.

«Как что, это ведь твой ребенок», — удивилась она.

«Ну и что? — повторил он. — И потом, с чего ты взяла, что мой? Почему не Димкин?»

Тогда она проревела еще сутки. Но не смирилась. Надо просто с ним снова поговорить. Он же не понимает, что для нее это все серьезно, думает, мимолетная блажь, интрижка. А она за ним — хоть на край света, голая и босая.

Впрочем, зачем же голая и босая? Ведь если хорошо подумать и сделать по умному, все Димкино будет у нее. У них… Вот если бы он это понял. Родственные чувства? Только не в этой гадючьей семейке. Сколько она от Димки всяких гадостей наслушалась о его родственничках. В том числе и о бабуле, между прочим.

Глава 4

— Кирилла Федорыча заберем? — спросил Никита, закидывая сумку в багажник.

— Нет, он с тетей Зоей поедет — Света подняла голову от косметички, в которой что-то искала, да так и не нашла. Вместо этого она вытащила зеркальце и принялась разглядывать себя, то поправляя прядь коротких каштановых волос, то исследуя воображаемый прыщ на вздернутом носу.

Наконец город остался позади. Невозможно яркое солнце мелькало за деревьями, слепя глаза. Несмотря на открытые окна и сквозняк, в машине было душно. Хотелось поскорее доехать и спрятаться куда-нибудь в тень.

— Я все хотел тебя спросить, да как-то неловко было, — Никита выжидательно замолчал.

— Что? — Света пришла ему на помощь.

Она сидела, откинув голову на подголовник, полуприкрыв глаза, и посматривала в его сторону. Никита постукивал пальцами по рулю в такт музыке и улыбался каким-то своим мыслям. Ей нравилось смотреть, как он ведет машину — ловко, уверенно. И вообще нравилось на него смотреть.

— Твоя бабушка совсем не похожа на еврейку. Глаза голубые, нос курносый. Наверно, ее мать была русская?

— Она не еврейка, — лениво усмехнулась Света.

— Эсфирь Ароновна? — не поверил Никита.

— Да никакая она не Эсфирь Ароновна.

— А кто?

— На самом-то деле она Глафира Константиновна. И не Зильберштейн, а Захарьина. Древнющий боярский род. Любимая жена Ивана Грозного была из Захарьиных-Юрьевых, от них, кстати, и Романовы произошли. А наш прадед Константин был из Захарьиных-Кошкиных, другой ветви.

— Так, значит, вы царские родственники? — усмехнулся Никита. — Здорово. А мы все больше из крепостных.

— Ну очень дальние. Просто предок был общий. Боярин Андрей Кобыла. Да и какое это имеет значение?

— Ну, для кого-то, наверно, имеет. Кстати, у меня был один знакомый, Натан Моисеевич его звали, так он представлялся обычно Анатолием Михайловичем. Но вот чтобы наоборот — такого не припоминаю. Или это антибольшевистская маскировка?

— Долгая история, — Света зевнула, прикрыв рот рукой. — Я сама недавно только узнала. Тетя Женя рассказала. А ей — дедушка Изя.

— А дедушку Изю как на самом деле зовут?

— Дедушку Изю зовут Израиль Аронович Зильберштейн. На самом деле. Так рассказывать или нет?

— Я весь внимание.

И Света начала рассказывать, забавно морща нос с едва заметными веснушками.

Константин Сергеевич Захарьин родился в Петербурге в 1895 году. Его отец был потомственным дворянином, военным, получившим блестящее образование. Мать умерла в родах. Когда отец погиб в результате несчастного случая на маневрах, Костя остался круглым сиротой. Дальние родственники, особы весьма влиятельные, решили, что мальчик непременно должен пойти по стопам отца, и определили в кадетский корпус. Окончив его, он хотел продолжить военное образование, но тут началась Первая мировая война. Константин мечтал о подвигах и славе, однако в первом же бою был тяжело ранен и, подлечившись, получил необременительный пост при Главном штабе.

Должность эта была настолько скромной, что после революции он никого своей особой не заинтересовал. Жил себе спокойно, работая каким-то мелким почтовым чиновником. Казалось, о его контрреволюционном происхождении напрочь забыли. Вот только квартирой пришлось поделиться. Оставшиеся от отца пятикомнатные хоромы на Невском превратились в коммуналку. Константину оставили всего одну комнату, правда, угловую.

Среди получивших ордера был и сотрудник ЧК Арон Зильберштейн. Несмотря на свою страшную должность, он был человеком вполне мирным и даже приятным в обхождении. С соседями ладил, при случае старался помочь, а к Константину питал особые симпатии. Тот к «товарищу» отвращения тоже не испытывал, не отказывался и от приглашений попить вместе морковного чая с сахарином, поболтать по-соседски. И все же тесной дружбы не выходило: Константин вежливо, но твердо дал понять, что есть определенная грань, за которую заходить нельзя. Это было смело, если не сказать, опасно, но Арон и виду не подавал, что обижен.

Впрочем, смелость тут была не при чем. Просто Константин был человеком глубоко верующим. Мир рушился, кругом царили кровь, грязь и смерть, но он, как истинный христианин, благодарил бога за ниспосланные испытания и молил вразумить тех, которые, как водится, не ведают, что творят. Именно поэтому он не хотел видеть в Ароне врага и не испытывал к нему ненависти. Но именно поэтому же не мог воспринимать его и как друга.

Дело в том, что, не приемля национализма, православная церковь тем не менее предостерегает своих чад от слишком тесного общения с иудеями — последователями иудейской веры. Арон же как раз оказался не только евреем, но и иудеем — его отец был раввином. И хотя сам отвергал всякую веру вообще, воспитан был в самых ортодоксальных иудейских традициях и преподанную ему в детстве мораль в глубине души чтил. Будучи человеком весьма неглупым, Арон скоро догадался об истинных причинах сдержанности соседа, но все же по-прежнему приглашал «на чаек».

Арон был еще достаточно молод, всего на пять лет старше Константина, однако быстро продвигался по служебной лестнице. Очень скоро по утрам за ним начал приезжать автомобиль с шофером, потом он занял освободившуюся комнату умершей соседки, затем еще одну — таинственно исчезнувшего соседа. И это при том, что многие в те времена жили, как говорится, друг у друга на голове. Видимо, сосед занимал высокий пост, но Константин не спрашивал, какой именно.

— Разве тебе не могут дать отдельную квартиру? — вместо этого простодушно удивлялся он.

— Зачем? — точно так же удивлялся в ответ Арон. — Мне и здесь неплохо. Вот если женюсь…

Надо сказать, что и тот, и другой были весьма привлекательными молодыми людьми. Причем мужская красота обоих была того сорта, который исключает национальные пристрастия. Одни объясняют это природной целесообразностью, другие — породой. Так или иначе, приходящие к Арону еврейки считали Константина «невероятным душкой», а русские соседки говорили примерно так же об Ароне. Причем самой замечательной деталью облика у обоих были глаза — огромные, глубокие, темно-серые у одного и карие у другого.

Жениться оба не спешили. К Арону нередко заходили приятельницы и оставались ночевать. Отношения полов у людей, отменивших бога и целомудрие, в те годы были более чем вольными. Константин соблюдал себя по-монашески.