Татьяна Рябинина – Тридцать сребреников в наследство (страница 27)

— Н-да! — грустно протянул Никита, перечеркивая свой список крест-накрест. — Все насмарку. Ладно, зайдем с другого бока. Кто мог отравить Веронику? Дима предположил, что ей что-то подлили или подсыпали за ужином. Когда погас свет. Потому что все сразу начали вскакивать со своих мест и носиться по комнате, сшибая мебель.

— Хм, рядом с Вероникой с одной стороны сидел Дима, а с другой? С другой, если память не отшибло, Алексей. Но это еще ни о чем не говорит.

— Не говорит, — согласился Никита. — Да и не факт, что это случилось именно за ужином. Мы же не знаем, сколько времени должно пройти, прежде чем яд подействует. Может, это и за обедом было. А может, и в совсем другое время. Она могла что-то есть, пить.

— Кстати, ей не могли, к примеру, сделать укол?

— Не думаю. На это обратили бы внимание при вскрытии. Конечно, есть такие тонкие иглы, от которых следов практически не остается, но все равно она укол почувствовала бы.

— Знаешь, Кит, она могла что-то есть или пить между обедом и ужином только в том случае, если у нее что-то было с собой. Дело в том, что бабушка терпеть не могла, когда кусочничают. Поэтому после обеда, вообще, после еды, все убирается на кухню, а там в холодильник и шкафы. Никаких фруктов, печенья, конфет.

— А если кто-то все-таки захотел перекусить? Ничего не давали?

— Ну почему же. Полина всегда давала. Только вряд ли Вероника пошла бы на кухню просить. И вообще, Полину, я думаю, можно отложить в сторону. Потому что за обедом и ужином все наливали и накладывали себе сами, она только блюда приносила.

— А если в пустой бокал налить? — не сдавался Никита. — Может, там надо было всего каплю?

— Да откуда она могла знать, кто где сядет. Слушай! — Света даже привстала. — Я вот что вспомнила. Ты спрашивал, не заметила ли я чего-нибудь странного. Действительно было странное. Только не когда чай пили, а раньше, когда еще только за стол садились — за ужином. Димка хотел сесть с Андреем, а Вероника заорала на весь дом, что непременно хочет сидеть рядом с ним. Зачем он ей, спрашивается сдался?

— А когда Дима сел с ней рядом и случайно ее коснулся, дернулась, как будто на нее жаба прыгнула, — кивнул Никита.

Они посмотрели друг на друга и начали одновременно:

— Ты хочешь сказать?..

— Я хочу сказать, — Никита тянул каждый слог, попутно додумывая мысль, — что Вероника могла отравить сама себя. Случайно. Представь себе, что она договорилась со своим любовником накормить Диму ядом. Погас свет, она что-то ему подмешала, а потом перепутала бокал. Скорее всего, бокал — тарелку перепутать сложнее.

— Ага. Или кто-то в темноте поменял бокалы, — между прочим заметила Света.

— Та-ак… — Никита забарабанил пальцами по столу. — С одной стороны это многое объясняет, а с другой еще больше запутывает. Вот смотри. Версия первая. Убить действительно хотели Диму. Не совсем понятно, правда, зачем. Ведь Вероника в этом случае не могла рассчитывать на бабкино наследство, только на то, что оставалось от Димы.

— Да, но на бабкино наследство, похоже, рассчитывал ее любовник. А Дима, к примеру, мог о чем-то догадаться и развестись с ней.

— Нет, — покачал головой Никита, допивая остывший кофе. — Он развелся бы с ней позже, после рождения ребенка. Но она об этом не знала.

— А вдруг знала?

— Ну хорошо, пусть, — вынужден был согласиться Никита. — Итак, убить хотели Диму. Подготовили спектакль с чучелом, чтобы его расстроить — чтобы внезапное обострение болезни не выглядело подозрительным. Может, даже сама Вероника пожертвовала для этого своей рубашкой. Но получилось так, что она случайно перепутала бокалы. Тогда более или менее становится понятной ситуация с запиской.

— Какой запиской? — не поняла Света.

— Ах, да, ты же не знаешь, — и Дима, уже не скрывая ничего, рассказал ей обо всем, что знал сам. — Я думаю, кто-то что-то случайно услышал. Например, как они договаривались. И, не желая подставляться самому, написал Диме анонимную записку. То есть он не был сообщником убийцы.

— А потом позвонил и назначил встречу в парке, — подхватила Света. — А убийца их выследил. И сбил Диму машиной. Вот только зачем понадобилось убивать его, если умерла Вероника? Какой практический интерес?

— Просто Дима заподозрил, что дело нечисто, и начал копать, только и всего.

— Ладно. А что, если это была никакая не ошибка? Если бокалы подменил кто-то другой?

— Значит, Веронику просто обманули, — пожал плечами Никита. — Дружок навешал ей на уши лапши, а потом элегантно избавился от нее.

— Знаешь, Кит, что-то мне подсказывает: этот вариант более вероятен, — Света сосредоточенно обводила ногтем цветок на клеенке. — Я хорошо рассмотрела лицо Вероники, когда она увидела чучело. Это был такой ужас, какой не смогла бы сыграть даже Сара Бернар. Мне кажется, она ничего об этом не знала. Черт, как же ты так не различаешь голоса?

— Да так вот уж, — вздохнул Никита. — Все было бы гораздо проще. Мужской голос от женского или детского отличу. Ну, может, еще бас от тенора. Но не больше. Меня даже в хоре никогда не заставляли петь. Тройку по пению ставили из жалости. Зрительная память у меня почти фотографическая, а вот слух — нулевой. Кстати, помнишь, я говорил, что на крыльце часовни был грязный след? Я его как сейчас вижу, каждую черточку. Скорее всего, это были кроссовки с рифленой подошвой. Размер тридцать девятый или сороковой. А на следующий день я видел точно такой же след на дорожке, там, где гравия не было. Земля-то от дождя размокла. Значит, ключи от часовни у сторожа брал кто-то из своих.

— Тридцать девять — сорок, говоришь? — переспросила Света. — У нас только я одна Золушка с тридцать пятым размером, у остальных дам как раз такие размерчики. А у мужиков наоборот ножки дворянские, так что ничем тебе след этот не поможет. Разве что вспомнить, на ком были кроссовки? Но ведь рифленая подошва может быть и у сандалий, и у шлепанцев. Не будешь же ты у всех обувь проверять.

— Если понадобится, буду проверять.

Света встала, подошла к Никите, обняла, прижалась щекой.

— Кит, я за тебя боюсь, — вздохнула она.

— Почему?

— Ты слишком залез в это. Ездил с Димкой на кладбище и в морг, был у него в институте. Димку пытались убить. А что, если и тебя?..

— Ничего со мной не случится, — твердо заявил Никита и поцеловал Свету в лоб. — Все будет хорошо.

Глава 30

Выманить Зименкова на рандеву оказалось проще пареной репы. Быть может, предложение узнать кое-что об убийстве Вероники его и насторожило бы, но когда человек слышит, что убить должны были его самого, тут уж не может не заинтересоваться.

Московский парк победы — место глухое и страшноватое. Даже днем. Про поздний вечер и говорить нечего. Особенно задворки, выходящие на проспект Гагарина и Кузнецовскую. Фонари в парке если и горят, то чисто номинально. В двух шагах от улицы начинается непроглядная тьма. Убили и ограбили — с кем не бывает.

Наверно, так и надо было делать. Чтобы уж точно. Но убить человека своими руками — для этого надо перешагнуть определенную грань. Вообще, чтобы убить человека — надо перешагнуть грань. Но одно дело, когда это происходит как бы на расстоянии, и совсем другое — когда глаза в глаза.

Димка появился неожиданно — и с неожиданной стороны. Похоже он шел пешком от Благодатной. Подошел к краю тротуара, повертел головой и неуклюже шагнул с поребрика на пустынную улицу. Совершенно пустынную — ни машин, ни людей.

Все получилось спонтанно. Рука словно сама собой повернула ключ, нога вдавила газ до упора. Машина рявкнула, подпрыгнула на месте и понеслась вперед — прямо на него, застывшего от неожиданности.

Короткий крик, глухой удар, что-то мелькнуло сзади — и скрылось. Кузнецовская — довольно длинная улица, но только не на скорости сто двадцать. Так, а теперь сбавить обороты, чинно и степенно свернуть на Московский проспект. Кто-то видел машину? Ну и что? Пока еще приедет милиция да объявят «всем постам» — а до Броневой десять минут езды. Не будут же менты прочесывать все частные гаражи города.

Только вот беда — Зименков остался жив. Досадно. Впрочем, говорят, не жилец. Другая беда похлеще будет. А именно, Никита Корсавин. От него с самого начала исходила скрытая опасность. Но кто мог подумать, что он скорифенится с гномом Зименковым!

Нет, определенно, жизнь — она как подлая баба-динамистка. Подразнится, подразнится, даже, вроде, юбку задерет и тут же сделает морду ящиком. Казалось бы, все зайцы одним выстрелом убиты. Так нет — чем дальше в лес, тем толще партизаны. Прямо как в компьютерной игре: прихлопнешь одного монстра — тут же из-под земли вылезают еще двое. И что теперь делать? Да известно что. На болоте стоять нельзя — засосет.

Анна сидела на кухне и дрожащими руками капала в рюмку с водой корвалол. Галина натянула платок до бровей и, хлопнув дверью, ушла в церковь на вечернюю службу.

Ни дня без скандала. Анна с ужасом поняла, что ненавидит дочь. До истеричной дрожи, до едва сдерживаемого визга. Ненавидит и боится. И как только из крошечной пухленькой девочки с перевязочками на ручках и ямочками на щеках вылупилось это злобное чудище? Разве думал дядя Федя, что может выйти такое? Он всегда был так счастлив, когда крестили его детей, племянников, внуков.

Она прикрыла глаза и попыталась вызвать из небытия лицо теткиного мужа. Чем-то он напоминал ей молодого Юрия Яковлева в фильме «Идиот». Такой же открытый и беззащитный взгляд, мягкий голос. А какая красота выходила из-под его пальцев! Золото солнечно сверкало, серебро мерцало таинственно, камни светились и пели. Он вкладывал в них свою душу — яркую и теплую.