Татьяна Рябинина – Развод и прочие пакости (страница 21)
Весь пятый курс прошел как в тумане. Я отдалилась от подруг, почти никуда не ходила, реже стала видеться с отцом, с бабушками и дедушкой. Лоренцо был моим единственным другом. Приходила из консы, наскоро что-то жевала и играла, играла… Готовила выпускную программу, оттачивала то, с чем потом можно было ходить на прослушивания.
Жалела ли о том, что отказалась поехать с Дарюсом? Сказать, что нет, значит, соврать. Но понимала, что поступила правильно. Хотя это слабо утешало.
Мужчины? Мужчины для меня тогда вообще перестали существовать. От любого проявления интереса я шарахалась, как от чумы. Даже когда рана под пластырем поджила, все равно не решалась его сорвать, а без этого не имело смысла начинать что-то новое. А потом появился Антон, который и пластырь сорвал, и стал целебным бальзамом.
Большую роль сыграло то, что страсть была не только между нами. Еще и другая, общая. Мы занимались любимым делом, одним и тем же для обоих, могли сколько угодно говорить о музыке, играть вместе. Вот только общие эмоции не гарантируют, к сожалению, душевной близости. Ее-то у нас как раз и не было. Это проявилось со всей определенностью, когда страсть пошла на спад.
С Феликсом все повторилось. Как будто вскрылась та старая рана. Боль выжгла влечение, хотелось лишь тепла. И снова у нас было общее – музыка. Вот только Феликс сам по себе был намного глубже Антона. Не удивительно, что я чуть в него не влюбилась. А теперь вот еще и Дарюс. Только его мне и не хватало в качестве напоминалочки.
- Здравствуй, - я прикрылась пакетами, как щитом. – Неожиданно.
- Еще как, - он смотрел на меня во все глаза. – Сколько мы не виделись?
- Почти десять лет.
- А ты все такая же красивая.
Наверно, я должна была купиться на этот дешевый комплимент. Покраснеть, заулыбаться. Сказать что-то вроде «ты тоже совсем не изменился».
- Извини, Дарюс, но я очень тороплюсь. У меня концерт сегодня.
- Ты все так же играешь?
Да, играю. Потому что не поехала с тобой в Испанию. Только поэтому и играю.
Я злилась, но при этом чувствовала себя совершенно беспомощной. Он появился в тот момент, когда я была как улитка, потерявшая домик. Мягкая и беззащитная.
- Извини…
Обогнув его, я быстро пошла по Восстания, хотя мне надо было на Лиговский, на остановку маршрутки. Пройдя квартал, обернулась, убедилась, что он не идет за мной, выдохнула. Ноги противно дрожали. Зашла в первую попавшуюся кафешку, выпила кофе, вызвала такси.
Все, надо успокоиться. Вечером играть. Не только с Олей, но и соло. Паганини. И Феликс там будет. И Марков наверняка притащится, просто из вредности. Чтобы посмотреть, не уйдем ли мы опять вместе, не попрошу ли я его отвезти домой.
Нет, не уйдем. И не попрошу.
Хотя заниматься перед концертом не лучшая идея, вернувшись домой, я все-таки взяла Лоренцо. Мы давно не повторяли «Времена года» Вивальди, и сейчас я вспомнила свои самые любимые части – «Летнюю грозу», «Охоту», «Прогулку по льду». Немного отпустило. По крайней мере, нервная дрожь прошла. А вечером, когда уже готовилась выйти на сцену, и вовсе все постороннее исчезло. Так бывало всегда, еще с музыкалки. Мои одноклассники, а потом одногруппники перед выступлениями умирали от страха и волнения, а я, наоборот, мысленно уже была там, на сцене, погрузившись в музыку с головой.
Вынырнула я из этого теплого моря с последней нотой, под гром аплодисментов. А потом увидела, как на сцену с букетом роз поднимается Дарюс.
Господи, нет! Откуда он взялся?!
- Ира, давай поговорим, - сказал он тихо, вручив мне цветы.
- Ты ведь не отстанешь? – вздохнула я.
- Нет, - улыбнулся он. – Жду у выхода.
- Какой красавчик, - завистливо сказала Оля, когда мы переодевались в артистической. – Который с розами. Вы ведь знакомы, да?
- Да, - я дернула молнию платья так, что чуть не порвала. – Давно знакомы. Очень давно. Хомячки столько не живут.
- Дурацкое выражение. Хомячки живут всего два года. Ненавижу их. У моего Вовки их было двое, сначала один, потом другой. Чистить клетку и закапывать трупы приходилось мне. Теперь коты. Они хотя бы долго живут. Но горшки им все равно чищу я.
Оля была женщиной очень даже милой и флейтисткой отличной, но вот язык у нее был как помело. Трещать она могла сплошным потоком, перескакивая с темы на тему. Обычно уже минут через пять я теряла нить и просто кивала, обозначая, что слушаю.
Когда мы вышли, к нам подошел Феликс и предложил подвезти. А Марков стоял в том же самом месте, в тени, только на этот раз я туда специально посмотрела. Это уже напоминало какой-то театр абсурда.
Вообще-то я не собиралась никуда ехать с Дарюсом. Это он сказал, что будет меня ждать, а я ничего не ответила и думала, как бы улизнуть. Но сейчас подумала, что если уж вокруг сразу три сосны, пусть будет Дарюс. Лучше покончить с этим сейчас, чем он начнет за мной везде таскаться.
- Ира, - позвал Антон, когда Феликс с Олей пошли к стоянке.
- Извини, меня ждут.
В этот момент по сюжету пошлой пьесы должен был появиться Дарюс – и он появился. Я рванула к нему едва ли не бегом, прекрасно понимая, что это будет понято превратно. Что там поймет Марков, меня мало волновало. Пусть как раз подумает, что у нас роман, и отстанет от Феликса. А вот Дарюс решит, что я правда рада его видеть. И это гораздо хуже.
Глава 32
- Знаешь, я совсем в этом ничего не понимаю, - сказал Дарюс, когда я села в его машину. – Но судя по тому, как тебе хлопали, это было круто.
- Мог бы хоть из вежливости сказать, что понравилось, - поморщилась я.
- Ты бы знала, что это неправда. К чему? Посидим где-нибудь?
- Хорошо, давай.
Не было смысла обманывать себя, что мне все равно. Нет, точно не все равно. Но вот что чувствовала? Тут я придумать затруднялась.
- Откуда ты взялся?
- На концерте? Оттолкнулся от твоих слов днем и просто погуглил.
А вот не сменила бы фамилию на девичью, фиг бы он меня нашел. Но я не захотела оставаться Марковой, поменяла обратно на Яковлеву. На афише первый раз так напечатали. Была бы солисткой, может, и не стала бы, а в оркестре и в сборниках все равно.
- А в Питере давно?
- Второй год. Женскую молодежку тренирую. В Испании играл три года, получил травму серьезную, полностью не восстановился. Вернулся в Казань, взяли вторым тренером. Теперь вот в Питере. Хотел тебе позвонить, но…
Ой, да не ври! Ничего ты не хотел. Хотел бы – позвонил. Вспомнил обо мне, когда увидел.
- Только, Дарюс, давай без понтов, - попросила, спохватившись. – Я не одета для приличного места.
- Как скажешь.
Он подъехал к крохотному грузинскому ресторанчику на Марата и спросил, припарковавшись под запрещающий знак:
- Надеюсь, твои вкусы не поменялись?
Да, я по-прежнему любила грузинскую кухню, но вместо ответа кивнула на сине-красную «тарелку»:
- Не боишься, что увезут?
- Не увезут, - отмахнулся он и заглушил двигатель.
Вошли, сели, заказали. Повисла пауза. Я чувствовала себя так, словно надела длинный рукав на обожженную солнцем кожу.
- Я, наверно, поступил тогда как свинья, - сказал Дарюс, глядя в сторону.
Интересно, чего ты ждешь? Что я скажу: нет-нет, все нормально, я не сержусь?
- Почему «наверно»? – спросила вместо этого. – Ты предложил пожениться, но о том, что уехал, я узнала из новостей. Вполне так по-свински.
- Ты отказалась ехать со мной.
- Дарюс, ты даже слушать меня не стал. Тебе важно было настоять на своем. Я училась музыке семнадцать лет. Слишком много, чтобы бросить, когда оставался всего один год. Если бы я попросила отказаться ради меня от волейбола, ты бы смог?
Это был тот самый лом, против которого нет приема – если нет другого лома. Он и ломанул:
- Ты не бросила, но знаменитой скрипачкой все-таки не стала.
Ох, дорогой, не с тех козырей ты пошел, точно не с тех. Со свиньей ход получился, может, и неплохой, но надо было на этом остановиться, а не огрызаться. Десять лет прошло, ты точно не изменился.
- Ну так и ты знаменитым тренером не стал, - ответила спокойно. – Я не солистка только потому, что не хочу. Мне нравится в оркестре. Ты сам играл в команде, должен понимать. К тому же я первая скрипка, это ничем не хуже солистки. Мы будем сейчас обсуждать, кто был тогда сильнее неправ?
- Прости… - он накрыл мою руку ладонью. – Я скучал по тебе.
Да-да, я должна притвориться, что верю?
- Ты женат?