Татьяна Рябинина – Коник-остров. Тысяча дней после развода (страница 30)
— Пусть все будет хорошо, — прошептала едва слышно. — Пожалуйста, пусть все будет…
Что «все»? И как «хорошо»?
Ему виднее…
Мать Ермона не торопила — словно чувствовала, что со мной происходит. Только потом, когда уже шли через сад и я остановилась взглянуть на крепкие краснощекие яблоки, сказала:
— Пойдем, Сашенька. Там мать Тамара уже с обедом ждет.
А уж как вкусно-то все было! Скромно, без разносолов, но невероятно вкусно. И хотя чего-то, вроде жареной рыбы и грибов, мне было категорически нельзя, все равно ела — почему-то с твердой уверенностью, что желудок справится. Даже наливку яблочную попробовала — сладкую, но крепкую, и язык от нее развязался, как шнурок. Болтали, правда, только мы с матерью Ермоной. Мать Тамара молчала, спрятавшись в себя, Иван тоже. Отец Рафаил иногда задавал вопросы или вставлял реплики.
Сначала, когда он вышел в столовую, опираясь на руку Ивана, стало не по себе. Показалось, что вот сейчас только глянет — и все-все обо мне узнает. И буду стоять перед ним, как… голая на рентгене. Но выцветшие голубые глаза смотрели так по-доброму, что я сразу успокоилась. Да и сам он был… необыкновенный. Весь в черном, маленький, сухонький, с длинной белоснежной бородой и старческим румянцем на щеках. Но какой-то… светлый. Есть такие люди — пройдут мимо, и тебе хочется улыбаться без причины.
И все же, когда после обеда он позвал меня к себе, снова стало немного страшно. Зашла в комнату следом за ним, дверь прикрыла, остановилась, не зная, что дальше.
— Садись, Сашенька, — он показал на кресло у печи, а сам сел на кровать.
Я напряглась, подумав, что разговор пойдет о нас с Иваном, но он расспрашивал о работе, о родителях, о Питере. И только потом, после долгой паузы, спросил тихо:
— Тяжело тебе, девонька?
— Вы… знаете? — глаза закипели слезами, и я заморгала, чтобы не выпустить их.
— Знаю…
И почему-то не было стыдно, наоборот, захотелось уткнуться ему носом в колени и выплакать все-все. Но только сказала, так же тихо, глядя в огонь:
— Я… не была… с другим. Сказала так. Потому что он… был. С другой.
— И он знает не все, и ты тоже. Может, уже пришло время поговорить?
— Зачем? — отчаяния не было, только все та же странная усталость. — Все равно ведь ничего не вернуть.
— Не вернуть, да, — согласился отец Рафаил. — Но можно начать что-то новое. Не обязательно вам двоим. Может, и с другими. Но пока не отпустите друг друга, не поймете и не простите, и с другими ничего не выйдет. Так и будете возвращаться в прошлое — и умом, и страстями. А как сказано в Евангелии? «Остави мертвых погребсти своя мертвецы»*. Пусть прошлое остается в прошлом.
— Я думала об этом. Что надо поговорить. Но вот захочет ли он?
— А он боится, что не захочешь ты. И ведь правда страшно, да? Я помню… — он вздохнул тяжело. — Когда жена хотела от меня уйти, долго не могла решиться. А я боялся сказать ей: иди. Хотя и знал, что она уже не со мной. Но кто знает, вдруг случится что-то, и вы уже не сможете уйти от разговора. Может, именно для этого ты сюда и попала. Чтобы вы наконец все прояснили.
Когда я вышла, к отцу Рафаилу ненадолго заглянул Иван, а потом мы, в сопровождении матери Ермоны, отправились к пристани.
— Приезжай к нам еще, Саша, — сказала она, обняв меня на прощанье. — Такой красоты и тишины нигде больше нет.
Наверно, и правда нет, подумала я. Но вернуться сюда… это вряд ли.
— Волна поменьше, — буркнул Иван, когда мы отошли от острова метров на двести. — Пойдем на Коник осторожно, против ветра.
Я молча кивнула — откуда-то из того измерения, где все еще звучали слова отца Рафаила. А потом поверх них всплыли другие:
«И он знает не все, и ты тоже»…
О чем это? Чего я не знаю? Почему все так случилось с нами? Или… он имел в виду что-то другое?
Господи, кто бы знал, как он меня бесит! Надо было ехать к родителям на дачу, а он пусть тут делал бы, что только душе угодно. Один или нет — уже настолько все равно, что, наверно, предпочла бы поймать его на горячем и развестись.
Вот так я говорю себе, глядя в ослепительно-синее испанское небо. Море, солнце, белый шезлонг, рядом попугайских цветов коктейль, от которого убойная изжога. Говорю — и не верю. Потому что хотела бы на самом деле — давно бы развелась. Но вот знаю же, что без него будет плохо. Хуже, чем с ним. Хуже, чем эти бесконечные подозрения и безобразные ссоры, хуже, чем дни ледяного молчания. Вопреки пословице хуже, чем тот самый худой мир, который якобы лучше доброй ссоры.
Или, может, я еще на что-то надеюсь? Что как-то само собой рассосется?
Глупо. Очень глупо. Потому что даже сейчас, когда мы за тысячи километров от нашей обыденности, на райском острове, где надо радоваться и наслаждаться жизнью, — даже сейчас у нас все плохо. А когда вернемся обратно, станет еще хуже.
Ну… вот тогда, наверно, мы все-таки и разведемся.
— А где Иван? — спрашивает Виктор, наш гостиничный сосед.
Молча пожимаю плечами. Не говорить же, что Ивану в голову стукнула моча и он пошел в тату-салон. Ну как же, вокруг ходят всякие немецкие пенсионеры в татухах, а он что — лысый?
— Да хоть на всю жопу набей, — машу рукой, когда он ставит меня в известность. — И на хер заодно. Кое-кому понравится.
— Идиотка! — шипит Иван, разворачивается и уходит.
Вот такой обмен любезностями у нас вошел в привычку. Как же все это мерзко! Ненавижу себя, ненавижу его, ненавижу Соломину и Магнича. Весь белый свет ненавижу!
Возвращается он с каким-то иероглифом на лопатке. Скромненько. Я боялась, притащит такое, что на улицу вдвоем можно будет выйти только зимой.
— Надеюсь, это что-то приличное? — спрашиваю брезгливо. — Кстати, сколько там инкубационный период у СПИДа, сифилиса и гепатита? Чтобы от тебя подальше держаться, пока анализы не сдашь.
— Да хоть вообще больше никогда не подходи, — огрызается он. — У тебя есть с кем трахаться.
Заканчивается все очередной ссорой. Я до двух ночи сижу в баре с Виктором и его женой Зоей, танцую со знойными мужчинами, пью как не в себя, отмахиваясь от сигналов желудка. Чем занимается Иван — не знаю и знать не хочу. Оставшиеся дни до отъезда мы не разговариваем, в ресторан ходим врозь, на пляж я одна, а он сидит в тени у бассейна, прикрыв свою наколку платочком.
Первого сентября у Ивана лекции на биофаке. Едем вместе, молчим всю дорогу — как и на обратном пути с Майорки. А через пару часов Тоська шепчет мне на ухо, что Соломина совсем обнаглела.
— Саш, ну это вообще свинство какое-то, она при всех на него вешается, лизаться пытается, а он и рад, только лыбится. Мне тетки с экологии сейчас рассказали, при них дело было. Ну ладно сам мудак, но тебя-то чего позорит на весь свет?
Стискиваю зубы, говорю, что мне плевать. Пытаюсь убедить себя в этом, но изнутри рвет в клочья. А потом — как будто специально, как будто черт мне ворожит! — встречаю Ивана в коридоре, когда возвращаемся с Магничем из буфета.
— Обними меня! — требую сквозь зубы.
Славка обнимает меня за плечи и шепчет на ухо:
— Саш, что за игры?
Смеюсь, теснее прижимаюсь к нему, краем глаза замечаю, как играют желваки у Ивана на скулах.
— Прости, — выжимаю сквозь улыбку, больше похожую на гримасу.
Мне невыносимо стыдно использовать его, но надо было думать раньше. А сейчас это уже как поезд с отказавшими тормозами, летящий под откос. Каждый день, возвращаясь домой, я думаю, что надо наконец поставить точку в этом затянувшемся фарсе, в который превратился наш брак. Пусть проваливает к Соломиной. Она хотела этого еще семь лет назад и вот добилась-таки своего. А я? К Магничу? Нет, мне он точно не нужен. Уж лучше одной.
Каждый вечер мы оглушительно молчим. Молчим за столом, молчим в постели, если оказываемся там вместе, хотя чаще спим врозь. Молчим, если вдруг пробивает желанием — жестким и грубым. Не сказав ни слова, откатываемся друг от друга и долго еще не можем уснуть, купаясь в злости и неудовлетворенности. Но если это молчание вдруг разрывается словами, все неминуемо заканчивается очередной ссорой.
Так проходит сентябрь. На улице пахнет сырыми опавшими листьями — тоскливый запах осени. Все ближе край, все меньше терпения, все больше недоумения: а зачем терпеть, ради чего?
А потом Иван приходит домой под утро. Слегка пьяный, в рубашке, перемазанной губной помадой. Пытается тупо врать, будто был с мужиками в баре. И я понимаю, что с меня хватит. Даю себе три дня — чтобы решение окончательно дозрело, чтобы не было больше никаких сомнений и колебаний.
На третий день вечером возвращаюсь домой. Ужин? Да какой нахер ужин? Сажусь к столу, читаю, как подать заявление на развод через Госуслуги, и тут в воцап падает сообщение с незнакомого номера. Фотография. Смотрю на нее — и под ложечкой вспыхивает огненный шар, в котором сгорает отчаянно трепыхающееся сердце.
Кира — без сомнений, она, хоть и не в фокусе. В постели с мужчиной. Он со спины, лицо в профиль. Иван? Может, я и засомневалась бы, если бы не этот сраный иероглиф на лопатке. Я его хорошо запомнила. Очень хорошо. Потому что искала в интернете, что он означает.
Удача… вот что…
Хочу дождаться его и просто показать. Даже любопытно, как отреагирует. Начнет врать, что это фотошоп? Или все-таки наконец признается? Но когда Иван входит, вдруг спрашиваю: