Татьяна Рябинина – Коник-остров. Тысяча дней после развода (страница 32)
— Я сказал, костер будем разводить. Что непонятно?
Она дернула плечом и пошла к поленнице.
«Сначала берут жаркие дрова, быстрые», — вспомнил я.
Он что, знал?!
Может, и знал…
— Саша, хвойные бери. Елку, сосну. Березу не надо пока. Потом.
Рубить деревья в парке категорически запрещалось, на всех туристических стоянках были вот такие поленницы. За самовольную вырубку мог прилететь очень неслабый штраф. Интересно, хватит ли этих дров, пока нас не найдут?
Мы таскали охапки поленьев к кострищу почти бегом, разве что пар не шел, но все равно в мокрой одежде было адски холодно. Градусов пятнадцать, не больше, плюс северный ветер. По ощущениям, хорошо если десять.
Да, попали конкретно…
Топора нет, бревен нет, даже чурбаков, все поколото. Нодью* не сделаешь. Только костер-грелку — пионерский, он же скаутский. Поленья домиком, а под ними растопка. За растопкой отправил Сашу. Мог и сам, конечно, но гонял ее, чтобы не стояла, не сидела — была в движении. Не дай бог еще одно воспаление легких подхватит. Пока она собирала мох, щепки, бересту, натаскал от воды камней и сложил экран. Кривой, конечно, и маленький, но все лучше, чем ничего. И тепло будет отражать, и от ветра прикроет, и одежду на нем развесим.
— Вань, и все-таки, что будем делать? — спросила она уже более-менее спокойно, когда огонь начал разгораться.
А вот это больше похоже на конструктивный разговор.
— Саша, рация сдохла. В Куге нас никто особо не ждет. Ну удивятся, что за жрачкой не приезжаем, но не сразу. Так что хватятся не скоро. Катер на дно лег, вытащить только буксиром можно. Плыть? Ну сама понимаешь. Вода холодная, ветер, а мы в самом, считай, центре озера. До ближайшего острова где-то с километр, но он дикий, там даже стоянки нет. До Ильинского — почти два. Так что не вариант. Единственное, что мы можем сделать, — это сидеть ровно и ждать, когда за нами приедут. То есть не за нами, а посмотреть, что тут за пиздец творится. Раз в несколько дней из Пудожа делают пожарный облет. Когда видят костры, запрашивают визит-центр, санкционировано ли в таком-то месте безобразие. Поэтому жечь будем, пока не приедут взять нас за жопу и примерно наказать. Если спалим все дрова раньше, придется собирать хворост.
— А есть что будем?
— Рыбу, грибы, ягоды. Если повезет, может, птичку поймаем. Это не самая большая проблема. Сейчас главное — высохнуть и согреться. Раздевайся!
— Что?! — вытаращила глаза Саша.
— Я не по-русски говорю? Или у тебя вода в ушах? Раздевайся. Живо!
— И так высохнет, — набычившись и глядя в огонь, буркнула она.
— Саша, больница ближайшая в Пудоге. Но не факт, что ты до нее доберешься, просидев ночь на ветру в мокрой одежде. Не вынуждай меня прибегать к грубой силе.
Не желая тратить время на споры, я встал и начал раздеваться сам. Совсем, догола. Эротики в этом было — ноль без палочки. Абсолютно без палочки, потому что палочка грустно скукожилась от холода и на чьи-то там косые взгляды не реагировала.
Растянув одежду на камнях и палках, я посмотрел на нее.
Мамой клянусь, если эта идиотка сейчас не…
Словно услышав, Саша стиснула челюсти, сняла сначала куртку, потом толстовку и зависла.
— Да не смотрю я на тебя, — закатив глаза к быстро темнеющему небу, я отвернулся.
Конечно, не смотреть на нее все то время, пока шмотки будут сохнуть, не получится, но пусть сначала разденется. Потом уже вряд ли ломанется одеваться обратно. Очень хотелось подобраться к огню поближе, так, чтобы шерсть запахла паленым, но ясно было, что на кортанах долго не высидишь, а устраиваться голой жопой на песке или полене не лучший вариант. Пока еще не совсем стемнело, надо было обследовать беседку, вдруг там забыли или бросили что-то полезное.
Саша стаскивала с себя последние причиндалы и развешивала рядом с моими, а я, дрожа на ветру, пошел на разведку. В беседке обнаружились две сырые газеты, пластиковая миска и ржавый нож с треснувшей ручкой.
Несмотря на весь мрак ситуации, не смог удержать нервный смешок. Опять нож с миской! Вот только стояка для полного счастья и не хватало. А кстати, и нож, и миска пригодятся. Где-то здесь родничок есть. Отмыть миску — и будет во что воды набрать.
Родник нашелся, миску отдраил песком, а заодно приметил густой белый мшаник. Отнес к костру нож и миску с водой, вернулся и нагреб большую охапку сухого мха.
— Садись, — бросил его у самого огня и разровнял ногой.
Уговаривать Сашу не пришлось, тут же села на него, подобрала колени к подбородку, обхватила себя руками. Сжалась так, что броненосец обзавидовался бы.
— А ты?
— Сейчас принесу еще.
Ходил туда-обратно четыре раза, выполол весь мох в округе, но теперь можно было не только сидеть, но и спать. Хотя спать… ну да, придется по очереди. Такой костер горит быстро, только подкидывай. И правда, сначала смолистые полешки, чтобы хорошо разгорелось, а потом березу и ольху — чтобы долго отдавало тепло.
У костра всегда так — спереди жарко, а корма мерзнет. А если голяком, то вообще капец. И комары жрут. Вот и приходится то одним боком, то другим — как на вертеле. Вставал, одежду на камнях переворачивал, чтобы сохла быстрее, снова садился. А как только немного согрелся, стало, мягко говоря, неспокойно.
Ночь, звезды, костер, а рядом — голая женщина, которую знаешь до миллиметра, и не только снаружи. И вот точно так же, как она, прижимаешь колени к груди и стискиваешь зубы. И пытаешься думать о том, как завтра рыбу ловить. А сердце частит, и жар уже не только от огня, но и изнутри, так и прет. И голова кружится — как будто пьяный.
А она дрожит и прячет лицо в коленях. Влажные волосы падают на плечи, позвонки проступают под кожей… так беззащитно, хочется дотронуться до каждого по очереди, сосчитать. Руки в мурашках, неровный, мерцающий свет играет на коже.
— Замерзла… лягушонка?
Слова как будто пробиваются из-под сугробов прошедших лет… Осенью, когда еще не топили, она всегда мерзла. Ходила в свитерах и шерстяных носках, а в постель ложилась в байковой пижаме на футболку. А я выковыривал ее из этого кокона, прижимал к себе, грел…
Она поднимает голову, смотрит на меня — словно пытается понять, кто я, о чем говорю. Губы дрожат, глаза блестят, наливаясь слезами. Всхлипывает громко, и тут я не выдерживаю — обнимаю и прижимаю к себе так крепко, что самому становится больно.
Из-под ее замерзшей кожи пробивается тепло. Так привычно шалею от запаха, смешанного с дымом костра, втягиваю его, захлебываюсь, как будто это вода, а я не пил три дня. Запускаю пальцы в волосы, и пряди текут между ними, как струйки. Нахожу ее губы и окончательно схожу с ума от того, как они открываются навстречу мне.
И все на свете теряет смысл. Все — кроме нее. Все, что было… все, что будет… Ничего этого нет. Есть только сейчас — то мгновение, в котором мы рвемся навстречу друг другу. Рвемся так, как будто нас эти годы держали в цепях. Или мы сами себя держали и не пускали?
Не могу оторваться от нее, от мягких, чуть обветренных губ. Как будто отпущу — и она исчезнет, уже навсегда. От одной мысли становится так страшно, что сжимаю ее еще крепче. На бедрах останутся следы от пальцев, хотя… на моей заднице, наверно, тоже. И ты боишься, что я вдруг пропаду, испарюсь, растаю, как призрак? Не отпускай, держи меня крепче, слышишь?
Как же я жил без тебя, Сашка? Ненавидел, пытался забыть — и все равно скучал.
С сожалением отпускаю губы, соскальзываю по шее к груди, и соски туго сжимаются под языком. Обвожу по кругу, втягиваю, кусаю, а руки уже бегут по животу, гладят лобок, разводят бедра, которые, кажется, только и ждут этого нажима, чтобы распахнуться призывно. Пальцы входят легко и глубоко — туда, где так тепло, влажно, скользко. Ты ведь ждешь, да? Ты ведь хочешь? Ну скажи, хочешь?
Она дрожит — и теперь уже наверняка не от холода. Заставляю ее лечь на мох, мягкий, как перина, наклоняюсь, собираю языком горьковато-соленый сок, ловлю ее стоны. Поглядываю снизу вверх, встречаю взгляд из-под опущенных век. Ты же любишь смотреть, так смотри! И помоги мне, так горячо, когда наши пальцы встречаются в этой двойной ласке.
— Иди ко мне! — шепчет она, но я медлю.
Поддразниваю прикосновениями пальцев и языка — то легкими, едва ощутимыми, то тяжелыми, тягучими. Ее рваное судорожное дыхание еще сильнее заводит, сплетаясь с плеском волн, шепотом ветра в вершинах деревьев и потрескиванием поленьев в огне.
Помнишь, ты хотела оказаться на необитаемом острове? Ну вот, мы здесь. На много километров никого вокруг. Только звезды смотрят на нас и ночные птицы. А еще — наверно — озерные духи и та самая перебитая здесь, на Конике, белоглазая чудь.
Она уже не может ждать. Извивается, тянет к себе, обхватив вокруг спины ногами. Вхожу так, как она любит, — резко и глубоко. Ее дрожь колет кожу, передается мне. Каждым движением перетекаем друг в друга, как будто кровь становится общей. То ускоряю темп, то замедляю, впиваясь в ее губы, заставляя дышать со мной одним воздухом.
Из последних сил сдерживаю себя, дожидаясь ее, хотя уже совсем рядом, в секунде, в миллиметре, горячая распирающая судорога, похожая на извержение вулкана. Запрокинув голову, она изгибается с долгим грудным стоном, и в самый последний момент вспоминаю, что надо выйти.
Успел или нет? Кажется, успел — на ее бедре липкая теплая влага. Она лежит с закрытыми глазами, с той особой загадочной улыбкой, словно из другого мира. Опускаюсь рядом, обнимаю, жалея, что не могу обвить собою всю-всю, с ног до головы.