Татьяна Рябинина – Коник-остров. Тысяча дней после развода (страница 11)
Вот так — сразу?
Ну и что?
Может, это и неправильно, но так уж вышло.
— Придешь вечером на поляну? — спрашивает Иван.
— Приду, — киваю, глядя ему в глаза, и мы оба понимаем, что речь не о посиделках у костра. Не только…
Из учебного корпуса иду в домик. Киры нет, и я этому рада, иначе сразу спалилась бы. Потом пусть говорит что хочет, но не сейчас. Не могу дождаться вечера. За ужином еда не лезет в горло, даже начинает мутить. Пальцы дрожат, правый бок горит. Кира что-то замечает, хмурится, но мне уже все равно.
На поляне мы с Иваном сидим друг против друга, между нами костер. В отсветах огня на его лице что-то инфернальное, придающее тому, что произойдет очень скоро, сладко и остро порочный вкус, похожий на крепкий горячий кофе с коньяком. Иван приглашает меня танцевать, прижимает к себе, руки тяжело ложатся на талию, спускаются ниже, дыхание обжигает висок и мочку уха.
Дрожь нетерпения становится все сильнее, и я сама подаюсь навстречу — еще ближе, еще плотнее, чтобы ни малейшего зазора, втираясь животом в крепость его члена. И словно исчезает все вокруг — всё и все. Только мы вдвоем в сумраке белой ночи, только огонь и музыка. И как же мешает одежда, избавиться бы от нее, почувствовать друг друга всей кожей, слиться, перетекая друг в друга…
Наклоняю голову, упиваясь запахом, и его губы касаются уха.
— Пойдем к озеру?
Молча киваю, и тут же заканчивается песня. Иван берет меня за руку и ведет прочь от поляны. На нас смотрят? Да не все ли равно? Едва мы отходим за деревья, он набрасывается на меня с такой жадностью, что становится страшно — но лишь на секунду. А потом я сама лечу навстречу его поцелуям, собираю их губами, слизывая, сглатывая, как воду, пью и не могу напиться. Кажется, что его губы везде, но мне этого мало. Запрокидываю голову, бесстыдно подставляя шею и грудь, забираюсь руками под его футболку.
С трудом оторвавшись от меня, Иван тащит за руку дальше. Я знаю, куда мы идем. У самых зарослей камыша есть крохотная полянка на берегу — полоска травы и песка, со всех сторон скрытая кустами. Там нас никто не увидит.
Протискиваемся туда, опять начинаем жадно целоваться. Я больше не могу ждать. Снова запускаю руки под футболку, но Иван стаскивает ее сам, бросает на траву.
— Не бойся, я взял резинки, — лихорадочным шепотом, прежде, чем я успеваю спросить.
Я расстегиваю его джинсы, он стягивает мои, вместе с трусами, попутно лаская — грубо, торопливо, заходя пальцами по самую ладонь.
— Ты уже готова, да? — облизывает пальцы, отчего желание захлестывает с головой. — Черт, прости, не могу больше терпеть. Хочу тебя!
Шелест фольги, скрип влажно поблескивающего силикона — смотрю, не отрываясь, задыхаюсь, то ли скулю от нетерпения, то ли всхлипываю. Кровь бьется в ушах, под ложечкой, стекает в живот, превращается в прозрачную влагу, которая обильно сочится между губами. Собираю ее пальцами, обмазываю член по всей длине.
Ну же, быстрее!!!
Надавив на плечо, Иван заставляет меня опуститься на колени. Входит резко и глубоко, до упора. Почти полностью выходит и повторяет движение — еще резче, снова и снова, все быстрее. Одна рука под футболкой, на груди, обхватывает ее, стискивает и без того сжавшиеся в горошины соски, то один, то другой. Пальцы второй, влажные то ли от слюны, то ли от сока, гладят набухший клитор, и от каждого прикосновения меня словно пробивает электрическим током.
Выгибаю спину, касаюсь затылком его груди, опускаюсь на локти, носом в сырую, остро пахнущую росой траву. Кусаю в кровь губы, чтобы не стонать слишком громко, а так хочется ни в чем не сдерживать себя, верещать, как дикая кошка, полностью раствориться, уйти в эти ощущения — невероятно яркие, горячие, острые.
Да, с Егором было хорошо — но мне просто не с чем и не с кем было сравнивать.
Неужели бывает вот так, когда полностью сливаешься с другим человеком, растекаешься кровью по его венам, умираешь от наслаждения в ритме его пульса, становишься им?!
Земля и небо меняются местами и рушатся в темную озерную воду, когда я взрываюсь звездной пылью и взлетаю выше сумерек, в бесконечную черноту. Нет, не я — мы, в один стон, в одну судорожную дрожь, в последнем движении навстречу.
— Твою мать… — шепчет Иван, рвано дыша, все еще сжимая мои бедра.
Мягко подаюсь вперед, от него, поймав на выходе слабый, но не менее сладкий афтершок оргазма. Встаю, снимаю футболку и с разбега бросаюсь в озеро. Холодная вода обжигает разгоряченное тело. Отхожу по шею, ложусь на волны, провожу ладонью над самым телом — струйки ласкают грудь, живот, между ногами.
— Может, лучше я?
Иван оказывается рядом, подхватывает на руки, прижимает к себе. Его пальцы снова входят внутрь, находя самые отзывчивые точки. Что-то колышется на волне, заставляя скосить глаза.
— Забыл снять, — фыркает Иван, провожая взглядом уплывающий презерватив. — Все, пизда экологии и высшей водной растительности.
Не могу удержаться, хохочу, как пьяная русалка.
— Ты сказал, что взял
— Есть, — отвечает он голосом змея-соблазнителя и закрывает мне рот глубоким поцелуем.
Холодная вода не спасает, все тело горит, а там, где его пальцы, — сильнее всего.
Боже, как хорошо! Только не останавливайся!..
_____________
*Известная шведская экоактивистка
Глава 8
Рация захрипела, захрюкала, забулькала.
— Иван, на связи?
— Да, Надюш, привет.
— Ты где?
— Из Куги иду, Коник справа.
— К нам не хочешь завернуть?
На биостанции я был три дня назад, что им могло от меня понадобиться? Вряд ли соскучились, у них и так там весело: трое сотрудников и прикольный охальник дед Ленька — за лаборанта и прочий технический персонал. Уже открыл рот отказаться, но сообразил, что это возможность убить время. Возвращаться к себе не хотелось, хотя бы до вечера.
— Ок, скоро буду. Покормите? А то я с утра без росины во рту.
— Покормим, — хмыкнула Надя. — Давай, плыви.
Грозы ничего не предвещало. Встретили, за стол посадили, накормили, а потом Надя выдала:
— Ты, Иван Федорыч, давно пиздюлей не получал?
— Э-э-э? — я чуть не подавился печеньем.
— Какого хера мне твоя баба питерская звонит и жалуется, что ты ей помогать отказываешься?
Так, приплыли. Мне и в голову не могло прийти, что Саша найдет телефон и позвонит Надежде. Я и сам-то им пользовался раза три за два года.
— Надя…
— Пока еще Надя, но не стоит доводить до Надежды Макаровны. Ваня, нам за каждого научного пиздострадальца копеечка капает. Мы их должны в попу целовать, на руках носить и какаву в постель подавать. А ты тут выдрючиваешься. Учти, когда нам финансирование порежут, именно я буду решать, кого на лопате вынести. И что-то мне подсказывает, без тебя мы не погибнем. У нас Мишка эколог, если что — справится. Так что, любенький мой, гонор свой поумерь, будь ласочка. Как только девушка открывает рот, ты подрываешь свою перделку и несешься делать то, что она скажет. Компран?
— Уи*, - буркнул я, чувствуя себя школьником в кабинете директора.
Наденька на самом деле была здоровенной мужеподобной бабищей предпенсионного возраста. В хорошем настроении милая и обаятельная, в плохом она становилась похожей на разъяренного щитомордника. И не дай бог оказаться в зоне поражения. А уж если это самое плохое настроение вызвал ты — туши свет. Я рассчитывал поболтаться у них пару часиков, но после этой содержательной беседы самым разумным было исчезнуть со скоростью визга. По крайней мере, пока Надя не успокоится.
— Привози к нам девушку, — предложила она, выйдя приводить меня на причал. — Все веселее будет.
Я чуть не ляпнул снова, что никакая она не девушка, а моя бывшая, но вовремя прикусил язык: вот так палиться было бы глупо. Хватит того, что Сашке-шоферу сказал, но тогда у меня совсем шарики за ролики заехали. Надя сама была в разводе, не стоило усугублять и дразнить гусей.
Внутри кипело и бурлило, раздражение требовало выхода. Конечно, я мог вернуться домой и вылить его на Александру Андреевну, но это было непродуктивно. Поэтому развернулся на юг и пошел вдоль берега в сторону целлюлозно-бумажного комбината, который был моей перманентной жопоболью. Как раз подошло время брать там пробы воды.
Построили его еще в тридцатые годы прошлого века, тогда же деревянными бейшлотами** перекрыли стоки двух рек — Ваймы и Сухой Волы. Уровень воды в целом поднялся незначительно, но большой залив на юге стал пригоден и для промышленных целей, и для лесосплава. В советские времена за очистными сооружениями худо-бедно следили, в девяностые все пришло в упадок. Не закрылся комбинат только потому, что остался чуть ли не единственным в стране, выпускающим подпергамент — бумагу для мешков. Тогда же полностью прогнившие деревянные плотины заменили бетонными нерегулируемыми дамбами.
В нулевые местные экоактивисты бурно требовали лавочку прикрыть, однако, как часто бывает, весь пар ушел в свисток. Комбинат продолжил работать, хотя очистку немного модернизировали. Но именно что немного. С химическими загрязнениями она справлялась, а вот с биологическими — так себе. Бурое цветение в южной части озера с почти стопроцентной вероятностью было связано именно со сбросами органики. Раньше диатом там практически не водилось.