Татьяна Рябинина – Кольцо Анахиты (страница 16)
Отец забирает Роджера с собой в Лондон. Ему десять – самое время стать пажом при королевском дворе. Его будут учить семи рыцарским премудростям: верховой езде, фехтованию, владению копьем, плаванию, соколиной охоте, сложению стихов в честь дамы сердца и игре в шахматы, а еще придворному этикету. Потом он станет оруженосцем, а потом – рыцарем. Няня говорит, что Роджера еще три года назад надо было отдать на воспитание кому-то из братьев матери, как положено, но мама ни за что не хотела с ним расставаться.
В деревне потница, и многие уже умерли. Мама запретила мне выходить из дома. Это нехорошо, но я, наверно, не стала бы плакать, если бы умер Роджер. Или отец – говорят, в Лондоне тоже болеют. Ну почему, почему Богу было угодно, чтобы потница пришла к маме? Я знаю, что не все умирают. Что надо только продержаться один день. И что больному нельзя давать спать. Я бы не дала ей уснуть – но меня к ней не пускают. Мамочка, только не спи, не умирай!
Меня забирает к себе бабушка Невилл. Мне хорошо у нее, и я уже меньше горюю по маме: бабушка говорит, что она на небе с ангелами, и когда-нибудь мы с ней обязательно увидимся. Но приезжает отец и говорит, что меня выдадут замуж немедленно. До совершения брака я буду жить у лорда Уилтхэма. Отец продал Риверхауз, этих денег хватит для них с Роджером, а кормить бесполезную девчонку он не намерен. Пусть о ней заботится муж. Бабушка возражает – она готова содержать меня столько, сколько потребуется, но отец не согласен. Я – его дочь, и он сам будет решать, как со мной поступить.
У меня огромная радость. Бог спас меня в последнюю минуту, как Исаака, которого собирался принести в жертву Авраам. Через неделю я должна была обвенчаться с лордом Уилтхэмом, но он действительно умер – как я и мечтала, стыдясь и прося у Бога прощения за эти мечты. Я остаюсь у бабушки Невилл, а когда стану постарше, она сама найдет мне подходящего жениха. А пока меня будут учить тому, что должна знать настоящая леди. Я ведь даже писать толком не умею и читаю плохо…
Откуда-то издалека, через столетия, я услышала шаги. Так бывает, когда видишь сон – яркий, объемный, похожий на реальность, и вдруг в соседней комнате уронят что-то тяжелое. И вот сон уже тускнеет, его ткань разлезается клочьями, но ты еще в нем, цепляешься за обрывки, пока не обнаружишь себя в постели, в своей комнате. Да, я еще была Маргарет Даннер, нескладной, неуклюжей девочкой, которая только-только начинала превращаться в девушку. Я еще была там – в средневековом замке семьи Невилл. Но уже сквозь зубчатые башни и высокие каменные стены проступали золотистые обои пустой комнаты.
Что-то с силой вырвалось из моего тела, вспарывая кожу, раздирая мышцы, ломая кости. Боли не было – лишь ощущение, что я превращаюсь в лохмотья. От меня должны были остаться лужа крови и обрывки плоти, но… на самом деле со мной ничего не произошло. Только сильно тошнило, звенело в ушах, кружилась голова.
Шаги были уже совсем рядом, в соседней комнате. Я с трудом встала на ноги, держась за стену. В проеме анфилады, на том же месте, где я увидела Маргарет, стояла одна из горничных и с удивлением смотрела на меня.
- Я осматривала дом и, кажется, немного заблудилась.
Боже мой, я говорила совершенно свободно, не задумываясь, не подбирая мучительно слова, не переводя в уме с русского на английский! Вот что имела в виду Маргарет, когда говорила, что поможет мне говорить с ней.
- Вам нужно вернуться через ту комнату в коридор, мадам. И идти по нему, пока не увидите лестницу. Здесь нет другого выхода. А мне нужно проверить, закрыты ли окна в зале, и полить цветы.
Она сделала какое-то странное движение, которое должно было изображать то ли поклон, то ли недоразвитый книксен, вышла в холл и начала подниматься по лестнице. Я представила, как она рассказывает другим слугам, приподняв бровки и выпятив нижнюю губу: эта русская дура умудрилась заблудиться на втором этаже.
Я стояла у окна и смотрела на подъездную дорожку, где Бобан разговаривал о чем-то с пожилым мужчиной, которого я еще не знала – видимо, садовником или смотрителем. Странное дело, они стояли на том самом месте, где я вчера впервые увидела Маргарет. Словно почувствовав мой взгляд, они повернулись, подняли головы и посмотрели на меня. Бобан помахал рукой. Я вяло махнула в ответ.
Прошла целая вечность, пока за спиной снова не послышались шаги – горничная возвращалась. С большим трудом мне удалось заставить себя не оборачиваться. Она чуть помедлила, но ничего не сказала.
Как только шаги стихли в отдалении коридора, я позвала вполголоса:
- Маргарет!
Тишина. Как говорила Люська, только тараканы в голове шебуршат.
- Маргарет, она ушла, - сказала я громче, понимая, насколько это глупо. Как будто призрак мог не расслышать.
Ее не было здесь. Или она не хотела мне отвечать. Или не могла.
Я подождала немного, позвала ее снова и снова. Ничего.
Не имело смысла сидеть на полу в пустой комнате и ждать ее возвращения. Я достала из кармана мобильник и с изумлением поняла, что с того момента, как я вышла из библиотеки, прошло больше двух часов. Хорошо, что мне не надо было переодеваться к обедоужину. До склянок оставалось всего десять минут.
От мысли о еде меня замутило еще сильнее, но стоило выйти из комнаты, как головокружение прекратилось, а вместе с ним – звон в ушах и тошнота. С каждым шагом слабость становилось все меньше, пока я не почувствовала себя вполне бодрой – и вместе с тем совершенно разочарованной и раздосадованной.
Перед тем как спуститься в столовую, я еще раз подошла к портрету Маргарет. Она не смотрела на меня. Это был просто портрет.
Я съела салат и что-то из курицы, выпила бокал белого вина, для приличия поковыряла десерт. Захватила из жральни пару стаканчиков йогурта, пачку печенья и вернулась к себе в комнату. Днем я предвкушала, как наделаю кучу фотографий замка и вывалю их в соцсети. Но не хотелось даже включать ноутбук. Вместо этого я легла на тахту во второй комнате, завернулась в плед и уставилась в потолок.
Пискнул телефон – Люська возмущалась смской, что я не выхожу на связь. Я и забыла, что мы договорились поболтать в скайпе.
«Люсь, - ответила я, - очень болит голова. Давай завтра».
«ОК, - ответила она. – Ложись спать. Если что – звони Джонсону».
===================================
Прислушавшись к Люськиному совету, я приняла душ и забралась в постель, хотя еще не было и десяти. Сон не шел. Я снова и снова вспоминала все, что увидела… Нет, не так. Все, что прочувствовала, прожила в теле Маргарет. Ее воспоминания. Ее детство.
Сэр Хьюго действительно был омерзителен. На портрете в галерее старый граф выглядел просто очень неприятным стариком. Но молодой рыцарь Хьюго был отвратительным, грубым животным. Возможно, при дворе он был галантным кавалером, изящно танцевал, сражался на турнирах, пряча под доспехами ленточку прекрасной дамы, но с собственной женой обращался, как с собакой. Да нет, хуже. Хорошая охотничья собака была ценностью, ее надо было беречь. Про детей вообще молчу. Сын рос его подобием, а дочь он считал просто вещью, которую можно было выгодно продать богатому извращенцу.
Мне не слышен был бой часов ни из столовой, ни с тюдоровского фасада, поэтому я посмотрела на экран мобильника, когда услышала под дверью скулеж и царапанье. Три часа. Вы бы еще попозже пришли, голубушки. Или это уже можно назвать «пораньше»?
Голубушка, впрочем, была одна. Какая именно, я не поняла – да и не все ли равно. Одним словом, корги. Интересно, есть ли хоть один хозяин, который не пустил бы эту лису в свою постель? А королева? Надо будет погуглить.
Псина запрыгнула на кровать с видом бывшей владелицы ледяной избушки, когда заяц-лох еще только раздумывал, стоит ли пускать незваную гостью в свой дом. Через мгновение она уже лежала поперек, вытянувшись во всю длину. Я пробовала подвинуть ее, но она тут же оказывалась в прежней позиции. Пришлось мне спать на самом краешке. Спасибо, что не на коврике. Впрочем, ее присутствие меня успокоило, и я быстро уснула. Во сне я снова звала Маргарет – и как будто услышала ее тихий голос: «Не могу… Энни…»
Разбудил меня все тот же мессидж – скулеж и царапанье в дверь. На этот раз корги требовала ее выпустить. Я распахнула дверь и едва не сбила с ног горничную с подносом.
Семь часов. Утренний чай.
- Доброе утро, - сказала я и взяла у нее из рук поднос. – Большое спасибо. Простите, вы Энни или Салли?
- Энни, мадам.
В этот момент со стороны лестницы для прислуги появилась Салли. Она остановилась рядом с нами и изобразила такой же намек на книксен, который я наблюдала вчера вечером. Видимо, горничные считали меня слишком ничтожной персоной для полноценного реверанса.
- Доброе утро, мадам! – сказала она.
Я переводила взгляд с одной на другую. И как мне только могло показаться, что они на одно лицо? Ну да, обе блондинки с невыразительными серо-голубыми глазами и тонкими бровями. Одного роста, одного размера. Но Энни явно лет на пять постарше, лицо грубее, тонкий нос напоминает птичий клюв. Да, это она была вчера в «Хэмптон-корте».
«Не могу… Энни…»
Что бы это могло значить?
Я кивнула им и ушла в комнату. Пить чай с печеньем.
Английский язык – вот еще одна загадка. Конечно, по сравнению со всем остальным она была совершенно ничтожной, но имела намного большее практическое значение. В XVI веке в ходу был совсем другой английский. В том, что я понимала его и говорила на нем, находясь в теле Маргарет, как раз ничего странного не было. Но каким образом потом я стала свободно говорить на