Татьяна Русуберг – Путешествие с дикими гусями (страница 4)
Я нерешительно опустил сумку на потертый палас – когда-то оранжевый, а теперь неопределенно-бурый. На таком наверняка не видно кровавых пятен.
– А где я буду спать? – спросил и тут же втянул голову в плечи. Вспомнил, что надо беречь зубы.
Но на этот раз Ян не рассердился.
– Вот пол. Вот кровать, – ткнул он в оба предмета желтым от никотина пальцем. – Выбирай.
– Кровать, – быстро сказал я и принялся рыться в сумке на предмет пижамы. В конце концов, прежде чем мы переехали к Игорю, я частенько спал с мамой – на съемной квартире был только один диван-раскладушка. А мама вообще девочка.
Штаны с растянутой резинкой внезапно вылетели у меня из рук и приземлились под подоконником, раскинув голубые крылья. Я удивленно поднял глаза на Яна.
– Это что еще за детский сад? – скривился он, стягивая через голову футболку.
На широкой груди заиграли покрытые курчавым волосом мышцы. Я уставился на волка, скалившегося на меня с мясистого бледного плеча. Сглотнул и перевел взгляд на несчастную пижаму. Да, медвежата и пчелы это, пожалуй, пройденный этап. В конце концов, мне скоро двенадцать, хоть я и мелковат для своего возраста.
Скинув рубашку и джинсы, я быстро юркнул под одеяло. Даже зубы не стал чистить. На трусах у меня был Губка Боб, и я не знал, как отреагирует на мультяшного героя мой брутальный хозяин. Ян между тем скрылся за дверью ванной. Зажурчала тугая струя, захрюкал бачок, загудели утробно трубы в стене прямо за моей головой. Ян хлопнул рукой по выключателю и в темноте прошлепал к кровати. Пружины заскрипели под грузным телом. Я проворно отодвинулся на самый край. А то мама вечно жаловалась, что у меня ледяные ноги.
Окна номера выходили на улицу, и светофор на ближайшем перекрестке окрашивал пахнущий грязными носками мрак поочередно в зеленый, желтый и красный. Когда желтый зажегся снова, я почувствовал чужую руку у себя на бедре. Грубые пальцы прошлись по животу, нашарили мою ладонь и потянули вниз. Я лежал спокойно, не понимая, чего хочет Ян. Неужели этот татуированный суровый мужик любит спать, держась за ручку?
Но оказалось, он хотел, чтобы
– Что с тобой, пацан? – судя по щекотавшему мне ухо дыханию, половина кривых зубов у Яна давно сгнила. – Ты чего, никогда не дрочил?
Я пискнул что-то невразумительное, чувствуя, как полыхают щеки, – и вовсе не потому, что светофор за окном замигал красным. Ян водил моей рукой по своему вздыбленному достоинству, и я не знал, то ли сжать пальцы покрепче, чтоб он завопил от боли и выпустил меня, то ли наоборот растопырить их и прикинуться веником. Выбрал второй вариант, чисто из опасений, что первого смогу и не пережить.
Ян недовольно зарычал:
– Ты первобытный или как? Члена никогда не видел?
Я замотал головой, вспомнил про темноту и проблеял:
– Не-е то чтобы...
С меня спорхнуло одеяло и улетело куда-то в ноги. Зелено-желто-красный Ян стащил с себя боксеры и начал демонстрацию. Я попытался сбежать, но меня поймали и сунули носом в нечто, напоминающее статую Свободы на волосатом пьедестале. Раскаленная головка разве что не светилась в темноте, как факел. Глаза у меня сбежались вместе и расширились настолько, что стало больно в черепе. Я попытался отодвинуться, отпихивая бедра Яна руками – ведь я уже разглядел все в деталях! Но тот надавил мне на шею и ткнул в пахнущий мочой пах. Я извернулся, задыхаясь, и впился зубами в чужую плоть.
Рев над моей головой посрамил концерт туалетных труб, устроенный соседом слева. Меня с матюками дернули за волосы, бросили на спину, прижали руки к матрасу. Волосатые ляжки вдавили плечи в кровать. Казалось, грудная клетка расплющится под весом Яновой туши. Я едва мог вздохнуть, а в губы мне уже совалась та часть тела, которой совсем было не место у моего лица.
Навряд ли я понимал тогда, что все происходящее неправильно, плохо и незаконно. Знал только, что после туалета Ян точно не помыл руки, не говоря уже обо всем остальном. И я ни за что не собирался позволить возить вонючей грязной штуковиной себе по щекам, и уже тем более пихать ее в рот – хоть я и не почистил зубы. Поэтому я изо всех сил мотал головой, пока не нарвался на пощечину, от которой одновременно брызнули из глаз слезы и посыпались звезды.
– Открой рот, щенок! – прошипел Ян, сжимая стальными пальцами мою челюсть. – И попробуй только еще раз кусни. Я тебе все зубы тогда выдеру клещами, один за другим!
Я трепыхнулся, но мучитель загреб мои руки, придавил их коленями и снова вцепился в лицо – одной рукой в подбородок, а другой в нос, зажимая ноздри. Задыхаясь, я распахнул рот, сообразив, что давно пора кричать. Но вопль тут же захлебнулся – для него не осталось места.
Наверное, все длилось всего несколько минут, но тогда время растянулось в вечность, размеченную вспышками красного, желтого и зеленого, вырезающими из черной бумаги нависающий надо мной мужской силуэт – снова и снова. Я думал, что задохнусь. Что у меня вывернуться из суставов челюсти. Что подавлюсь поднимающейся к горлу рвотой. Но я выжил.
Красный свет сменился на желтый. Черный силуэт исчез, открывая вид на окна, за которыми светофор перешел на ночной режим, и стекло репродукции, отражающее рыжие вспышки. В горле у меня забулькало. Я кое-как сполз с кровати и метнулся в ванную. Там долго обнимался с толчком, пока из меня не вытекло все, включая остатки гамбургеров и колы. Потом умылся, не решаясь глянуть в мутное зеркало. Казалось, мое лицо непоправимо изменилось, будто его смяли, как пластиковый стаканчик, и оно никогда больше не сможет принять первоначальную форму.
Я вышел из ванной и молча свернулся калачиком на полу. Ян курил сигарету, опершись на подушки, и дым нестерпимо драл болевшее горло, но я старался не кашлять. Затушив окурок о тумбочку, этот козел встал, зашарил в груде своей одежды и вытащил ремень. Я зажмурился. Вот она, расплата. Если зубы не выбьет, так уж выдерет теперь, как сидорову козу. И чего я только вздумал кусаться? Но бить меня Ян не стал. Только стянул ремнем запястья и пристегнул к ножке кровати.
– Это чтобы ты сбежать не вздумал, пока я сплю, – пояснил он.
Сбежать? Эта мысль не пришла мне в голову. А теперь было поздно. Ремень мне не расстегнуть, даже если кисть из сустава выверну. И ножку не приподнять – на кровати раскинулся Ян своей тушей. Я лежал на спине в одних трусах, и мигающий свет окрашивал желтым набухающие повсюду синяки. Тело ломило так, будто меня переехал бульдозер.
Ян вскоре захрапел, а я не мог закрыть глаза. Как только отяжелевшие веки опускались, под ними начинал крутиться трехцветный калейдоскоп, обрамляя раскачивающуюся под скрип кроватных пружин черную фигуру – взад-вперед, взад-вперед. Чтобы отвлечься и вышибить из башки все мысли, я уставился на стеклянную рамку со странной картиной, теперь превратившуюся в темную кляксу на стене. Что там было изображено?
Я попытался как можно подробнее воспроизвести репродукцию в памяти. Молодой парень с длинными волосами сидит на корточках в воде, глядя на свое отражение. А рядом – его каменная копия. Только это уже не совсем парень. Если присмотреться, это рука, держащая яйцо, из которого пророс цветок. Насколько у человека должно снести крышу, чтобы нарисовать такое?
Внезапно я представил себя внутри картины. Я рассматриваю себя в озере, а сзади толпятся голые люди. Они чего-то хотят от меня, но мне пофиг. Я знаю, что на самом деле, все, что они видят и могут осязать – это камень. Они коснутся его – я не почувствую. Ударят – мне не будет больно. Трещина пойдет по известняку, не по мне. Я там, по другую сторону воды. Я вечен и совершенен. Им не достать меня. Никогда не достать.
Утром, выходя из номера вслед за Яном, я бросил последний взгляд на своего двойника. «Сальвадор Дали. Нарцисс» – шла мелкая надпись по нижнему краю репродукции. Я был не очень уверен кто из них кто – статуя или человек.
Дикие гуси. Дания
Разбудила меня литовская речь. Я решил, что Ян каким-то непостижимым образом нашел меня и вот-вот полезет за мной со своими подручными. Сжавшись в комок за ящиками, я напряженно прислушивался к происходящему внизу. На чердак вела только одна лестница. Если литовцы начнут карабкаться по ней, я решил спрыгнуть вниз. Лучше пусть сам убьюсь о бетонный пол, чем буду дожидаться участи, которую приготовил мне больной на всю голову урод.
Минуты шли, но про меня будто забыли. Звенели привязи, нетерпеливо мычали коровы, два молодых голоса перебрасывались неразборчивыми за шумом словами. Стоп! Да, говорили определенно по-литовски, но это не Ян. По ходу, вообще не знакомые мне парни. Я облегченно выдохнул: сам не заметил, что давно уже задерживаю дыхание. Осторожно высунулся из своего укрытия. Из-за ярких ламп внизу было непонятно, ночь еще, утро или уже день. На четвереньках подобрался туда, где кончался пол.
Подо мной двое рабочих-эмигрантов в синих спецовках и резиновых сапогах гнали куда-то рыжих коров с раздутым выменем – наверное на дойку. За окнами еще не рассвело – ну и рань! Я не знал, связаны ли гастарбайдеры с Яном или нет, и узнавать, существует ли литовская мафия только в моем воображении, совершенно не собирался. Надо было в темпе валить из хлева, пока меня не спалили. Сказать это оказалось проще, чем сделать: дойка растянулась, по моим ощущениям, на несколько часов. Когда рабочие наконец убрались, привязав всех коров, я колобком скатился с лестницы и дунул в ближайшие кусты. К счастью, еще не рассвело, и меня никто не заметил.