Татьяна Русуберг – Мое лицо первое (страница 20)
Д. крутил себе педали, пряча лицо под большим капюшоном, но я не сомневалась, что он-то как раз прекрасно меня слышит.
– Мой папа узнал о… Ну, о том, как я психанула. – Ехать нам было самое большее десять минут, так что я сразу взяла быка за рога. – Ты его знаешь. Он преподает историю и обществознание в параллельном классе и в девятых. Его еще Профессором называют.
Музейный драндулет покатил медленнее. Капюшон чуть повернулся ко мне.
– Нет, я не сказала ему, что случилось. Я соврала. Но он мне не поверил.
Д. снова уставился на дорогу. Несколько мгновений мы ехали молча. Я сдвинула свой капюшон на затылок: Монстрик обычно говорил так тихо, что шорох волос о плащевую ткань мог помешать расслышать его слова. Вот только их не было. Я решила, что он не понял, что я сказала. Ведь Википедия утверждала, что у людей с гиперлексией могут быть сложности с расшифровкой устной речи.
Вдруг до меня донесся глуховатый голос:
– Он тебя накажет?
Целых три слова подряд! Вот это был прогресс!
– Кто, папа?! Ага, блин, выпорет, а потом в угол поставит! – ответила я с усмешкой.
Д. затормозил так резко, что прицеп дернулся, и близнецы восторженно взвизгнули. Мне пришлось замедлиться и остановиться, развернув к нему велосипед. Из-под капюшона виднелась только нижняя половина лица: бледная кривая черточка плотно сжатых губ, резко очертившиеся скулы.
«Да что это с ним?!» – подумала я.
И вдруг вспомнила, что выяснила в рамках дэвидоведения: люди с расстройствами аутического спектра часто воспринимают слова других буквально. Они не улавливают иронию и переносный смысл.
– О боже, Дэвид, – я подкатила свой велик ближе, невольно обращаясь к Монстрику мягко, как к маленькому ребенку, – это просто шутка. Папа никогда меня даже пальцем не тронул. К тому же если кого и следует наказать, так это Эмиля. То, как он и его дружки с тобой поступили… – Я покачала головой, подбирая слова, способные описать мое негодование.
– Эмиль, – пробормотал Монстрик, почти не шевеля губами. – Я подвел его.
– Подвел?! – Я хлопнула себя по ляжкам от такой наивной простоты. – Да что бы ты ни сделал! Ни один человек не заслуживает того, чтобы с ним так обращались. Ты это понимаешь?
Д. отвернулся. Теперь я видела только кончик носа, торчащий из-под капюшона. С него свесилась крупная дождевая капля.
– Понимаешь?!
Мне захотелось тряхнуть его, чтобы добиться ответа, но Монстрик кивнул. Капля сорвалась.
– Позволь мне рассказать, что они сделали! Нужно, чтобы их остановили.
Капюшон уставился на меня. Кончик языка слизал влагу с губ.
– Их не остановят, – сказал Д. с уверенностью, которой обычно не было в его голосе. – Станет только хуже.
– Хуже?!
Мое воображение зашкалило в попытке представить, что может быть хуже того, что я уже видела. Пока я с этим разбиралась, Монстрик уселся на седло своего велика и снова покатил в сторону дома.
Я быстро нагнала его.
– Послушай, давай я все-таки поговорю с папой, а? – предложила я, считая, что было еще рано сдаваться. – Он все-таки учитель. И он очень умный. Ты, наверное, боишься, что эти придурки будут тебе мстить? Уверена, папа придумает, как не допустить этого. Как тебе помочь.
Монстрик знай себе крутил педали.
– Это из-за того, что Эмиль твой брат, да? – попробовала я зайти с другой стороны. – Так он как старший должен заботиться о тебе, а не… не… мучить! – Наконец нашлось нужное слово. – Ему должно быть стыдно, вот что! Хочешь… хочешь, мой папа поговорит с твоим отцом насчет Эмиля?
– Нет! – На этот раз Д. почти выкрикнул ответ.
Его велосипед вильнул и чуть не врезался в мой. Я едва успела вывернуть руль. В итоге мы оба свалились. Я умудрилась проехаться по асфальту коленом, непромокаемые штаны безнадежно порвались. Близнецы верещали в тележке, заскочившей на бордюр одним колесом и опасно накренившейся. Хорошо хоть, малышня была пристегнута.
Д. сидел на земле, у него спал капюшон. Лицо казалось совершенно белым, правый глаз темнел растекшейся по бумаге кляксой.
– Нет, – тихо повторил он.
– Ладно, – кивнула я, машинально поглаживая ушибленное колено. – Но я хочу, чтобы ты знал: это неправильно. Все это, – я махнула рукой, которую тоже ободрала, – неправильно.
Он поднялся и протянул мне ладонь. Под краем рукава мелькнули неуместно яркие детские браслетики.
– Мир вообще неправильное место.
Это была самая длинная фраза, которую я до этого дня слышала от Д.
Дома я ничего не сказала папе.
Думаю, в тот день душа у него болела сильнее, чем у меня колено.
Свет укажет путь
– Почему вы говорите о Дэвиде в прошедшем времени?
– Что? – Я вынырнула из омута памяти, хватая ртом воздух. Неужели я все еще сижу в кабинете психотерапевта? Значит, и часа не прошло? А по ощущениям будто полжизни заново прожила. – Ну… – мои губы искривила горькая улыбка, – я ведь рассказываю о прошлом, так?
– Вы сказали: «Дэвид
– Ну… вряд ли он с тех пор поглупел, да? – хихикнула я и тут же заткнулась.
Боже, что я несу?!
– Тогда почему вы сказали «был»? – Цепкие глаза женщины не отрывались от моего лица.
В груди шевельнулось что-то тяжелое и шершавое. Я не хотела отвечать, но взгляд Марианны требовал ответа.
– Не знаю, – пробормотала я и уставилась в пол. Быть может, белый клочок, забившийся между ворсинками ковра, – это перышко? Пух ангела, которого тут ощипали. Хотя… полный бред! Ангелы сюда не залетают. Сюда ходят только грешники.
– Чили, вы… думаете, что Дэвида нет в живых? – Слова психотерапевта звучали очень четко, без мягкой покатости, присущей местному диалекту. А еще Марианна с раздражающим постоянством произносила то, что я боялась сказать даже самой себе.
– Чушь! – Я выпрямилась на стуле, стиснув руками колени. – С чего бы мне так думать?! Конечно, он жив. Да! У него все прекрасно. Хотите, покажу вам фото? Он работает в одном из лучших модельных агентств. Известен, популярен, всеми любим. Парадокс, верно? Кто бы знал, что жизнь так повернется. Скажи я ему об этом тогда, он бы… он бы… – Слова внезапно иссякли. Воздух кончился в легких. Я снова тонула.
Психотерапевт поняла это и бросила мне спасательный круг.
– Вы так и не рассказали, почему прорвало плотину. Бетонные стены не рушатся сами по себе.
Я сказала «спасательный круг»? Скорее, жернов, который утащит меня на дно.
– Разве? – Я смотрела на свои пальцы. Они нервно сплетались и расплетались на коленях, словно длинные белые черви. – Мне казалось, я с этого начала.
– Нет. Боюсь, вы опустили этот момент.
Черт! Да у этой бабы память, как у слонихи!
– Наверное, потому, что не случилось ничего особенного. Ерунда. Телефонный звонок.
Я увидела малярную кисть, падающую на серый ковер. Быть может, белое пятнышко осталось от краски?
– Звонил Дэвид?
– Что? – Я вскинула голову. Черты Марианны колебались. Я видела вместо нее то Сюзанну, то свою мать. – Нет. Господи, конечно, нет!
Кабинет наполнило молчание. Мужской голос за стеной все бубнил и бубнил. Слова сливались в монотонное гудение, будто в окно залетел шмель.
– Вы сказали, что
Я рассмеялась:
– Боже, я тогда была подростком. Пубертат, гормоны, первая влюбленность, понимаете?
– Понимаю. – Марианна помолчала. – Вы замужем? У вас есть молодой человек?
Да куда она лезет?! Что она вообще возомнила о себе, эта психотетка?!
Ногти вонзаются в запястья. Это лучше, чем кричать. Я вижу свежие красные следы на коже поверх старых. Линии пересекаются, напоминая опрокинутые набок песочные часы. Знак бесконечности. Руна «дагаз». Первая буква имени Дэвид.