Татьяна Ренсинк – Колумбина или... Возвращение голубков (страница 27)

Пётр выдержал паузу и продолжил:

— А дальше началось… Украли голубку и картины… Ту самую картину с голубями и с берёзовой рощей. Россия… Карл отсюда, да и что ещё?!.. Потому она нарисовала русскую природу?… Тоска по любимому, тяга. Возможно. Пока другой причины не знаю. Но кто украл всё это и зачем? Сам Врангель? Да зачем ему это надо, тем более что сам просил следить за его женой, подозревая в изменах?… Любовник? А ему зачем? Чтоб любимая как-то к нему прибежала? А зачем похитили тебя тогда?

Иона молчала, затаив дыхание, словно любимый вот-вот и поймает нужную ниточку, или отыщет то самое стёклышко, чтобы дальше составить мозаику…

— Ты оказалась, как и Колумбина, и Врангели, где?… У Разумовского. Голубка — в погребе заброшенного дома… Ты тоже была где-то в таком же месте… Не в одном ли и том же?! Но ты в то время голубки не встретила. Всё это мы узнаем на месте… Да, — кивал Пётр, прищурившись и так и глядя в потолок. — Разумовский… Интриган, авантюрист… Что ему до нас? Возможно, по тебе соскучился? Бред полный… Нанял кого отомстить? Тоже бред, слишком слащавый и самовлюблённый. Внимания ему хватает. Но почему тогда ты, Колумбина и картины?… Нет, — протянул Пётр. — Картины были выброшены по пути… К счастью, не так далеко от нашего замка. Почему? Тяжёлая ноша? Возможно… Места занимают много и не столь важно, и уничтожены сразу. Раз, и нет, и нет памяти о них… Хорошо… Выкинули на первом попавшемся месте, по случаю, у водопада… Но Колумбину не уничтожили, берегли. Дали птенцам вылупиться… Для чего выкрали и кто? Врангель вряд ли знал, как и Разумовский… Как бы я хотел, чтоб кто-то из них был виноват, но это не они.

Пётр снова замолчал. Он сел прямо, облокотился локтями на колени и стал смотреть на любимую:

— Здесь есть ещё люди, которым это всё было выгодно и нужно. Но кто?

— Милый, — нежно улыбнулась Иона. — Истина так близко, ты снова меня восхищаешь.

Отставив коньяк, Пётр поднялся, потянул любимую встать перед собой и заключил в жаркие объятия:

— Хочу восхитить ещё больше. Особенно своей верностью.

— Я верю, что верен, но запах… Ты был с Алексеем, верно? От вас пахло коньяком и цветочными духами. Софья мне сказала, где охранника нашли, но я… Я верю. Она поверила милому, и я…

— Я боялся, ты выследишь меня там, — засмеялся с умилением Пётр. — Да, мы забежали туда, вытащили охранника… Ах, — махнул он рукой, став серьёзнее.

— Я бы выследила, если бы узнала раньше. Прощу, потому что напугана. Измена — для нас страшное слово.

— Это слово, как действо, не для нас, — целовал её милый, а Иона, наполняясь ответной страстью, направляла его в своих объятиях к постели…

Глава 46 (цыганка…. дети…)

«Я вернусь к тебе, любимый…. жизнь моя и смысл», — вспоминала Габриэла свои последние слова милому, покидая тем утром его дом.

Трудно было расставаться хоть на час. Габриэла собиралась вернуться к нему и уже не расставаться. Карл готов был и в Швецию ехать, чтобы там быть рядом, но сначала бы они вместе вернули мальчика-дикаря к другу в Баварию, откуда тот сбежал.

Получив записку о похищении Колумбины, Габриэла испугалась и расстроилась. Она решительно собралась к Аминовым, чтобы выяснить всё, и обещала Карлу сразу вернуться. Они оба верили, что так и будет. Всё теперь будет хорошо. Они будут вместе, будут бороться с судьбой за право любить и быть здоровыми.

Карета проезжала по улицам Петербурга, спеша довезти до нужного адреса, но всё же дорога не везде оказалась хорошо выложенной. Наехав на один из выступающих камней, карета вздрогнула, а колесо резко надломилось, отчего весь экипаж встряхнулся, и извозчику пришлось внезапно останавливать тройку лошадей.

Отделавшись лишь испугом, Габриэла при помощи извозчика и нескольких прохожих удачно вышла из экипажа и скоро сидела на скамье. Наблюдая, как трудно и долго чинят колесо, чтобы продолжить путь, она уже собиралась взять городскую повозку, как отвлекла проходившая по улице старая цыганка:

— Милая, — сказала она.

В глазах была видна тревога, забота и желание как-то поддержать или помочь. Цыганка остановилась перед Габриэлой и покачала головой:

— Не возвращайся к мужу. Брось его… Тебя ждёт любовь иная, судьба лучшая.

— У меня дети, — поразилась Габриэла. — Как вы такое можете говорить и… откуда знаете…

— Они вырастут, и ты им будешь не нужна, — перебила её цыганка.

— Нет, — усмехнулась Габриэла, а у самой душа сжалась от страха, словно поверила, что так всё и случится.

Цыганка медленно уходила, словно её больше ничего не волнует. Она не оглянулась, погрузилась опять в свои мысли и скоро исчезла из вида. Габриэла смотрела ей вслед ещё долго, а сердце билось сильнее от растущего страха.

Казалось, в жизни давно происходит что-то не так. Не так она хотела жить: не за того вышла замуж, не встретила вовремя настоящую любовь… Подчинение правилам, нормам, воспитанию… Чем больше Габриэла прокручивала в памяти свою жизнь, тем становилось больнее. И больше всего — за детей.

В страшном предчувствии сидела она скоро вновь в карете, увозящей к дому Аминовых. Глядя перед собой, Габриэла видела только пустоту и черноту. Счёт времени потерялся, как и ощущение реальности. Хотелось лишь одного: вернуться домой, забрать детей и убежать от этой жизни вместе с Карлом, чтобы где-то начать жить так, как мечтается, как молит душа:

— Мои мальчики… Нет, я приеду к вам. Нет, не оставлю… Мальчики мои, — прослезилась она, представляя перед собой своих сыновей.

Они где-то ждут её и скучают. Они так привязаны к ней, их матери, так любят её. Их ласковые мягкие ручки всегда тепло обнимают и гладят. А какими сладкими оказываются их поцелуи — как подарки ангелочков, что вдохновляют и вселяют силы жить и бороться за прекрасное. Да, именно так… Любимые и любящие детки и мама…

— Я скоро к вам приеду. Я так виновата перед вами… Простите ли вы меня когда-нибудь?

Слёзы навернулись на глаза, но Габриэла стала смотреть в окно, за которым уже показался дом Аминовых.

— Всё будет хорошо, — прошептала она себе и глубоко вздохнула.

Оставаясь ещё сидеть в карете, Габриэла на миг закрыла глаза и стала улыбаться. Она представляла своих детей, как они всегда приносили ей в душу радость, как звучат их ласковые звонкие голоса, как резвятся или балуются, смеются или капризничают. Любимые…. самые нежные и дорогие…. самые нужные и ненаглядные…

— С днём рождения мой младшенький, мой Виллиам, ласковый, как котёнок, — еле слышно прошептала она, зная, что сегодня как раз день рождения её младшего сына и вспомнила, как дети пели для неё песню, которую сами сочинили.

Тогда был её день рождения, она танцевала с детьми, а они дружно и весело напевали:

Мама, я пою тебе

О бескрайнем небе, о полях просторных.

Радость подарив тебе,

Снова светит солнце, словно в чудном сне.

Снегом вся полна земля, и метель кружится.

Все деревья в кружевах, всё вокруг искрится,

В этот день спешу тебя, мамочка, поздравить

И здоровья пожелать, и улыбок радость.

Пусть исполнятся мечты, все твои желания,

Пусть уйдут с дорог твоих беды и страдания.

Я с тобою навсегда, моя ты дорогая,

С Днём Рождения тебя, мамочка родная!

— Я скоро приеду к вам, и мы больше не расстанемся, клянусь, — открыла Габриэла глаза, полные слёз…

Глава 47 (беседа Петра с Врангелем…)

Пётр с Ионой только успели собраться к новому дню, как Врангель, которому накануне присылали записку с просьбой прибыть для важного разговора по поводу пропажи Колумбины, приехал. Его сразу проводили в кабинет и принесли кофе на две персоны. Следом за слугой вошёл и Пётр.

Пожав друг другу руки, он и Врангель молча сели к столу и, когда остались наедине, взглянули в глаза друг друга.

— Итак, — выдержав паузу, Врангель сделал глоток ароматного горячего кофе. — Колумбину похитили?

— Да, граф, — кивнул Пётр и тоже сделал глоток кофе, после чего более расслабленно откинулся на спинку своего кресла. — Скажите о связи вашей супруги с Россией? Она говорит без акцента, а моя супруга тоже всего не знает, как мне кажется. Дедушка был русским, как-то графиня рассказала Ионе… И няня?

— О таком не всегда сразу все и рассказывают, — усмехнулся тот. — Вас каждый день спрашивают о ваших корнях?

— Нет, разумеется, нет.

— Да, есть у неё русская кровь, и няня учила русскому языку. Кстати, потому моя супруга и темноволосая, и дети почти все в неё. Дед её был княжеской крови. Жил где-то на юге России. Не узнавал точно, не нужно было, — рассказывал Врангель дальше и с глубоким вздохом тоже опрокинулся на спинку своего кресла. — Видать, это сблизило её с любовником… А вы всегда говорите загадками, кстати. Зачем вам это всё?

— Увы, привык к загадкам. Люблю дразнить, — хитро улыбнулся Пётр.

— Вам бы дразнить свою супругу, — не скрыл недовольства Врангель.

— О, поверьте, я дразню её в нужной мере.

— Возможно, стоило мне свою побольше дразнить, не бегала бы по любовникам.

— В данном случае, насколько это сейчас видится, ваша супруга — жертва, — сообщил Пётр, и граф удивился:

— Вы шутите.

— У меня своя мозаика, которую пытаюсь сложить. Не хватает пары деталей, и я могу сказать, кто во всём виноват, кто что украл и почему.

— Вы шутите, — повторил Врангель, но видел, как теперь Пётр смотрел на полном серьёзе и настолько строго, будто хотел обвинить его.