Татьяна Первушина – Бизнес в сухом остатке, или Это Традиция, детка! (страница 5)
Этим она вызывала частые ухмылки Хвостова, человека рассудительного и неторопливого, делавшего свои «домашние задания» скрупулезно, а потому невероятно долго.
Яна Быстрова была почти всегда в хорошем настроении несмотря на то, что в «Шиш-Традиции» для нее даже не нашлось рабочего стола.
Нимало не смущаясь этим обстоятельством, она фланировала из комнаты в комнату, периодически пользуясь чужими компьютерами или телефонами.
Стремительность Яны, которая так часто вводила в ступор Модеста Полуэктовича,
Она буквально влетела в кабинет Хвостова, чуть не зашибив дверью его владельца.
Вовремя успевший отскочить Модест Полуэктович раздраженно подумал про себя: «Вот ненормальная, всегда носится, суетится, все с ног на голову переворачивает».
Но вслух произнес: «Добрый день, Яна, что случилось?»
«А то вы не знаете», – парировала Быстрова, вихрем пролетая мимо него, и, усевшись на краешек дивана, с которого только что унесли Тимура, затараторила: «Ну, правда, что ли, Тимура убили? Или он сам? Я, блин, как всегда, опоздала на самое интересное… А почему именно на вашем диване? А когда? Расскажите, что, как?» – и от нетерпения она непроизвольно хлопнула несколько раз себя ладошками по круглым коленкам, обтянутым темными лосинами.
Яна была стройная, и, в отличие от Музы Мордехаевны, всегда скрывавшей дефекты и лишние килограммы, позволяла себе ходить в обтягивающих водолазках и брючках, не боясь шокировать кого-либо перевешивающимися за «борта» телесами».
Прекрасно помня, что Быстрова считается, кроме Лены Циферблат, еще одной давней подругой Застенкер, Хвостов сдержался и вежливо ответил: «Ну, что… Я пришел, тут уже была полиция. Тимур лежал на диване. Да вы спросите у других. Я поздно пришел.»
«
Слова «
Модест Полуэктович набрал в легкие воздуха, чтобы как-то отреагировать на произнесенное Яной, но та, не обращая на его усилия никакого внимания, резко спросила: «А как вы думаете, может его все-таки кто-то замочил? Ну, не замочил, конечно, а отравил, ведь признаков удушения нет, следов побоев тоже.»
«Яна, – прорвался все-таки Модест Полуэктович, – ну что вы сочиняете, полиция разберется. Потом все узнаем. Вы мне лучше цены дайте по сухофруктам, а то мне Муза поручила срочно Белизневской предложение с ценами отправить, а у меня нет закупочных».
«Какой вы скучный, Модест Полуэктович, – разочарованно протянула Быстрова. – Вот я, например, обожаю детективы, жаль, родители не дали на юрфак поступить, а то бы я следователем работала. – Но, увидев кислую физиономию Хвостова, Яна хмыкнула и произнесла: «Ладно, сейчас принесу вам цены». – И так же стремительно, как вскочила в комнату, выбежала из нее, сильно хлопнув дверью.
«Что за человек, – с возмущением подумал Хвостов, пожал плечами и вздохнул, – вечно носится, как ошпаренная. Вечно ей все интересно.»
На самом деле Модест Полуэктович почти завидовал Быстровой потому, что та, несмотря на постоянные замечания и требования Застенкер обращаться к ней в офисе на «
И то ли от бесшабашности, то ли из вредности (потому что характерец у Ягы был соль с перцем), вбегая в офис, всегда громко вскрикивала: «Привет, Муз!» Чем вызывала дикое, хотя и молчаливое раздражение у Застенкер, а также зависть окружающих..
Немного повздыхав о своей нелегкой судьбе, Модест Полуэктович поплелся к рабочему столу и плотно уселся в кресло, положив руки на подлокотники.
Немного погодя, включив компьютер, он почти с ненавистью посмотрел на груду бумаг, скопившихся на его столе.
Бумаги разных форматов и цветов, старые и новые толстым слоем покрывали весь стол, перекатываясь даже на рядом стоящий,
Никто из сотрудников, даже в силу острой необходимости и при отсутствии на рабочем месте самого директора, никогда не отважился бы на поиск нужного документа.
Лишь только сам Хвостов мог долго рыться в этой каше до того момента, пока наконец не выуживал необходимую бумагу.
Кое-где, на пачках бумаг лежали пыль, хлебные крошки, различные канцелярские принадлежности, мелкие личные вещи, а на одной Модест с ужасом заметил несколько бегающих муравьев.
«Гримпинская трясина», – именно так окрестила его рабочий стол злоязычная Яна Быстрова. Она всегда высмеивала знаменитую бумажную помойку Модеста Полуэктовича.
Однажды, разозлившись на поддевки Быстровой, Хвостов даже немного подразобрал документы. Но прошла всего неделя – и «Гримпинская трясина» снова сомкнула свои воды над его столом.
***
В дверь осторожно постучали три раза. Модест Полуэктович подошел к двери, отогнул створку жалюзи и увидел стоящего прямо напротив него Вадика Шумкера, высокого красивого черноволосого парня лет двадцати семи-восьми.
Сын хозяина офисного здания, где арендовала несколько комнат «Шиш-Традиция», Вадик был здесь кем-то вроде коменданта.
Во всяком случае, именно он заключал договоры на аренду по генеральной доверенности от отца, именно он вытряхивал душу у арендаторов за несвоевременную оплату офисов, и именно он всегда и везде был в курсе того, что происходило вокруг.
Необычайно обаятельный, когда хотел этого, хороший психолог к тому же, Вадик вечно страдал от нехватки денег, поскольку отец его, крупный бизнесмен, платил сыну только лишь обычную зарплату, которой мажорному отпрыску хватало от силы на неделю.
Кроме того, Вадик был страстным стритрейсером.
Его мятежная натура, не признающая общепринятых правил, жаждала драйва, адреналина, которого ему не хватало на дискотеках, несмотря на баловство «травкой», девочек и другие развлечения «золотой молодежи».
Только когда он всеми правдами и неправдами выклянчил у отца Audi RS4, Вадик понял, что «жизнь налаживается».
И аккуратный, мягкий и любезный со всеми
«Можно?»– вытянув шею, произнес Шумкер, и, не дожидаясь ответа от все еще пребывающего в ступоре Хвостова, просочился в комнату.
«Как себя чувствуете?» – полюбопытствовал он, прохаживаясь вдоль стены кабинета и с хитрой улыбочкой заглядывая в лицо Модеста Полуэктовича.
«Да плохо я себя чувствую, – расстроенно произнес Хвостов. – Сами знаете, что у нас тут произошло».
«Да уж, да уж, – Вадик подошел к дивану и вальяжно развалился на нем, закинув ногу на ногу. – А что следствие? Что говорят? Кто убил?»
«Ну, – замялся Модест Полуэктович, – пока еще ничего не ясно…»
«Да бросьте, – резко прервал его Шумкер. – Натуральное убийство. К гадалке не ходи»
Он улыбнулся одной из своих дежурных, слащавых улыбочек и тихо добавил: «Переживаете?»
– Переживаю, конечно. Ну, а как тут не переживать? Ведь один из лучших поставщиков.
«Кто его хлопнул-то? Не вы случайно?» – И Вадик обезоруживающе рассмеялся.
«Ну, знаете, Вадим, – вспылил Модест Полуэктович, – сейчас не время для шуток! И, знаете, у меня сейчас очень много работы, а времени мало.»
«Все, все, уже ухожу, – мягко, словно пантера, вскочил Вадик с дивана, – не буду вам, как говорится, мешать.»
Немного замялся на пороге, посмотрел на Хвостова долгим испытующим взглядом и тихо произнес: «Осторожнее, Модест Полуэктович, у вас тут под боком убийца бродит… Берегите себя…», – и он исчез за дверью.
«Вот гаденыш, – тихо произнес Хвостов, – вечно что-то разнюхивает, рыщет.» – Он всплеснул руками: «Ну, вот как тут нормально работать? Постоянно все отвлекают, врываются.»
С тяжелым стоном он снова опустился в свое кресло и обхватил голову руками.
В довольно большой, около 25 метров, но плотно заставленной разнообразной офисной мебелью комнате было оборудовано сразу пять рабочих мест: для секретаря, бухгалтера, главного бухгалтера, менеджера и старшего менеджера.
В этом помещении было всего два оконных отверстия. Именно отверстия, а не окна, потому что раньше здесь был склад, а солнце не появлялось никогда.
Зато теперь на регулярной основе в эту комнату вплывала Муза Мордехаевна из своего кабинета.
Она делала это, чтобы воочию убедиться, что сотрудницы (женщины среднего и очень среднего возраста, причем далеко не красавицы, поскольку Застенкер всегда сама выбирала себе сотрудников и сотрудниц и бдительно следила за тем, чтобы все они выгодно оттеняли ее
На окнах в неприметных горшках ютились чахлые растения, везде – на столах, полках и шкафах вперемешку с документами стояли или лежали грязные чашки, чьи-то личные вещи, пакеты, сменная обувь, какие-то причудливые вазы и груда ненужного офисного хлама.