Татьяна Первушина – Бизнес в сухом остатке, или Это Традиция, детка! (страница 4)

Но иногда деваться было буквально некуда, особенно когда она сама начинала провоцировать кого-нибудь на откровения для передачи вечером в телефонном разговоре Музе Мордехаевне.

Кроме этого, Лена Циферблат, уже не доверяя своей памяти, всегда записывала в маленькую тетрадочку, что сказали те или иные сотрудники в различных ситуациях, чтобы вечерами качественно наушничать Застенкер.

Про саму Застенкер же она вслух произносила с трепетом, слегка тряся обвисшими щечками: «Подруга моя неугомонная, ведь работает почти сутками, никогда не отдыхает, ни за границей, ни в Москве…». При этом глаза ее буквально фосфорисцировали.

Предлагая сотрудникам высказаться по поводу «своей подруги неугомонной», Циферблат давала им понять, что она не просто так здесь, а чтобы следить за разболтавшимися в отсутствие Застенкер лентяями, даром евшими хлеб ее благородной подруги.

Поскольку никаких других страстей жизнь не подарила Циферблат, она самозабвенно отдалась сплетням и науськиванию Застенкер на сотрудников, потому что главной помехой хорошей работе офиса, по мнению Музы Мордехаевны, была дружба между работниками.

Сотрудники должны ненавидеть друг друга, чтобы ими было легко управлять, – и Циферблат старалась соблюдать этот постулат и делать все возможное, чтобы подчиненные Застенкер ссорились, выясняли отношения и старались выгородить себя за счет другого.

Кроме слежки за сотрудниками, Лена Циферблат по заданию всегда подозрительной к людям Застенкер, постоянно пыталась уличить в краже работников склада, водителей и даже менеджеров.

«Не дам обворовывать мою подругу!» – шипела она при обнаружении малейшего несоответствия данных склада и бухгалтерии, хотя частенько сама делала ошибки при внесении данных из приходных и расходных документов в бухгалтерскую базу, чем потом и объяснялись эти самые несоответствия.

Но мы отвлеклись, дорогой читатель. Вернемся же в кабинет Хвостова.

Итак, Муза Мордехаевна Застенкер вошла, точнее, вплыла в кабинет Хвостова, проплыла черной тучей мимо слегка растерявшегося следователя, обогнула его и спокойно, с достоинством пришвартовалась в свободное большое кресло.

Рыскинг напрягся. За годы работы в прокуратуре он навидался всякого, но такой вот персонаж был у него впервые.

Абсолютное спокойствие и властность Застенкер стали давить и на него, и он сам не понял, как первые слова уже вылетели из него:

«Скажите, Муза Мордехаевна, – вы в курсе, что делал Тимур Иремашвили на вашей фирме при отсутствии ее хозяев?»

Застенкер помолчала, немного покусала свою толстую нижнюю губу, потом посмотрела на Рыскинга невинным взглядом первоклассницы и мило улыбнулась: «Поверите, я и сама не знаю». – И, переведя взгляд на Хвостова, посмотрела так, что у бедолаги выступила испарина на лбу.

«Как это не знаете, – все еще не сдавался следователь, хотя прекрасно понимал, что Застенкер ему «не по зубам». – Ваша фирма должна Иремашвили большую, очень большую сумму денег. Может, он приехал поговорить именно на эту тему?»

«А почему вы меня об этом спрашиваете? – игриво ответила Застенкер. – Я его не приглашала, о встрече с ним не договаривалась… А, кстати, – она посмотрела на следователя прямым долгим взглядом «черной мамбы», – а какова причина его смерти, вы уже установили?»

«Ведется следствие, гражданочка. – Наконец вышел из оцепенения Рыскинг. – И разглашать его тайны я не имею права. Вы лучше скажите, в каких вы были с Иремашвили отношениях?»

Словно услышала нечто необычайно смешное, Муза Мордехаевна беззвучно засмеялась, обнажив довольно длинные и отнюдь не «голливудские» зубы.

«Ну, послушайте! Какие отношения? – и она, повернувшись к Хвостову, театрально закатила глаза, давая понять приунывшему было Модесту Полуэктовичу, что следователь смешной дурак, а на Хвостова она больше не сердится из-за его очередного опоздания на работу. – Обычные отношения поставщика и покупателя, деньги – товар – деньги – товар.»

«Товар да. Только денег вы что-то не торопились ему платить, как я смотрю по данным бухгалтерии», – парировал Рыскинг.

«Ну, знаете, – снова перевела на следователя прозрачный взгляд Застенкер, – это наши внутренние дела, и они не имеют никакого отношения к печальному событию. Мы с Тимуром всегда договаривались.» – И, посмотрев на следователя долгим пристальным взглядом, не сулившим тому ничего хорошего, произнесла негромко: «Знаете, вы делаете свою работу, а мы свою. Поэтому я была бы вам очень признательна, если бы вы разрешили и мне и моим сотрудникам приступить к нашей основной деятельности, иначе мы не сможем развести продукцию по магазинам, и к нам применят штрафные санкции»

«Хорошо, хорошо, приступайте, – следователя бесила эта странная «дама в черном», и он тяготился ее присутствием. – Только из города пока не уезжайте. Вы можете еще понадобиться следствию», – строго добавил он.

Шумно засопев, Застенкер поднялась из кресла и, даже не удостоив следователя Рыскинга взглядом, медленно выплыла из комнаты через другую дверь.

Помещения в офисе «Шиш-Традиции» были, словно сообщающиеся сосуды, поэтому во все комнаты, кроме кабинета Застенкер, можно было войти с двух сторон.

Хвостов, слегка воспрявший духом после столь блистательной победы Застенкер над следователем, распрямил спину и, метнув злой взгляд на следователя, прикрикнул, «дав петуха»: «В самом деле, Петр Петрович, у меня очень много срочных дел. И если я ответил на ваши вопросы, пожалуйста, не мешайте мне работать».

Реакция следователя была неоднозначна, и Хвостов опять испугался: «Хорошо, Модест Полуэктович, но вас я тоже попрошу не выезжать никуда из города. Вообще к вам у меня еще будет мно-о-о-го (он сознательно растянул слово) вопросов. Но пока что вы свободны.»

Рыскинг повернулся к наблюдавшим с большим интересом за его диалогами коллегам и рявкнул:

«Так, ребята, хорош, здесь мы все закончили, увозите тело. Иваныч, жду результатов вскрытия», – добавил он со значением судмедэксперту, который уже «отработал материал на месте» и, заскучав, что-то внимательно изучал в своем андроиде.

Наконец Хвостов остался в кабинете один.

Передать его настроение было бы не легко.

Калейдоскоп мыслей и мыслишек в безумном танце проносился в его голове. И лишь одна из них приобретала все более отчетливые очертания – как бы просочиться за пивом и снять стресс.

Его мечтания были прерваны и изничтожены на корню вплывшей в кабинет из другой двери Музы Мордехаевны.

Иногда, то ли при сильном волнении, то ли в силу некоторых необъяснимых причин, Муза Мордехаевна обращалась к Модесту на «ты».

«Модест, – тихо, но властно начала она, – полиция уехала, ты как?»

«Да как…, – вяло начал Хвостов, – жуть какая-то… я до сих пор в себя прийти не могу.»

«А надо бы уже давно, – оборвала его причитания Застенкер. – Надо срочно ответить Укроповой по поводу ротации, потом надо бы у Фабержевич денег попросить, пусть хоть тысяч триста оплатит, она обещала. Да, и Белизневской надо срочно отправить список по сухофруктам. Она собиралась завести в матрицу минимум половину».

И, видя, что Хвостов по-прежнему пребывает в полукаматозном состоянии, наддала: «Модест, соберитесь, давайте, давайте, надо все это сделать быстро».

И она с дежурной улыбкой медленно поплыла из кабинета.

Уже взявшись за дверную ручку, Застенкер вдруг обернулась, немного прищурилась и тихо спросила: «Модест, а как вы думаете, если Тимур мертв, то, может быть, нам и не придется отдавать долги его фирме? Тогда мы бы могли взять эти деньги себе.»

«Ну, не знаю, – задумчиво произнес Хвостов и вздохнул, – может, и не надо отдавать, во всяком случае уж точно не сейчас.»

«Ну и прекрасно, я тоже так думаю», – и игриво улыбнувшись, Муза Мордехаевна выплыла из кабинета Хвостова, оставив его хозяина в весьма плачевном состоянии.

Некоторое время он сидел, не двигаясь и практически ничего не соображая.

В голове гудело, в ушах звенело, в животе урчало (сегодня он не успел позавтракать, потому что бегал все утро с очередным поручением жены).

«Давление, наверное, подскочило», – устало подумал Модест Полуэктович и тихонько застонал.

Внезапно ему стало так жалко себя, что он чуть было не пустил слезу: «Божечки мои, как же все надоело. И задания эти дурацкие. И тетки эти злые. И все время хожу под уголовкой, и все пьют мою кровь, пьют.»

Модест резко встал, чтобы сбросить с себя груз отчаяния, и подошел к большому некрасивому зеркалу в другом углу кабинета.

Внимательно вглядываясь в свое отражение сквозь пыльную поверхность зеркала, изучая осунувшееся лицо, он пригладил немного волосы рукой и шепотом произнес: «Ээх…, что за работа такая… пришел сюда молодым здоровым блондином, а сейчас седой и больной почти старик».

Его трагические измышления были прерваны внезапным появлением еще одного менеджера фирмы, Яны Быстровой.

Яна, давняя знакомая Музы Застенкер, пришла на работу по приглашению оной и старательно выполняла все ее многочисленные задания. В последнее время Яна остро нуждалась в деньгах в связи с тем, что овдовела, и решила поискать среди знакомых какую-нибудь приличную работу.

Быстрота, с которой что-либо делала Яна Быстрова, была поразительна, правда, не всегда при этом скорость означала качество.

И Быстрова частенько переделывала уже сделанное, чтобы исправить неточности.