Татьяна Пашкова – Петербургская мозаика: истории из жизни императорской столицы. Часть 1 (страница 2)

– Сейчас нет, ведь это большая радость. Но у меня есть на виду небольшая картина Куинджи и я могу для вас похлопотать, – вкрадчиво заявляет маклак.

– Пожалуйста, будьте добры!

– Но я вас должен предупредить, – поясняет торговец, – что картины профессора Куинджи очень дороги.

Через несколько дней покупатель извещается коротеньким письмом:

«Куинджи есть, приезжайте».

Небольшая картинка с каким-то почерневшим морем и восходящим солнцем подписана «Куинджи». Меценат в восторге уплачивает три тысячи рублей и вешает картину на почётное место в своей галерее.

Проходят годы. Картинная галерея попадает в аукционную камеру, которая объявляет в газетах «жирным шрифтом» о продаже картины профессора Куинджи.

Узнав об аукционе, маститый художник направляется в камеру посмотреть на свою работу.

Аукционист любезно показал картину, которую А. И. Куинджи не признал за свою работу.

– Я никогда не писал ничего подобного. Это грубая подделка! Это возмутительный обман! – объявил он.

Картина, оценённая в три тысячи рублей, оказывается подделкой.

Теперь спрашивается, кто виноват в этом обмане?

Виноват, бесспорно, маклак, продавший любителю «настоящий оригинал», сфабрикованный подручным художничком и подписанный «Куинджи»; но виноват и «любитель-знаток», платящий по три тысячи за картинку маклаку, и не желающий обратиться непосредственно к художнику».

В ноябре того же 1903 года Куинджи оказался в центре ещё одного скандала. Малоизвестный художник М.В. Печаткин вызвал его в суд за оскорбление. Обида эта заключалась, по заявлению г. Печаткина, в том, что во время чрезвычайно шумного собрания экспонентов «Весенней выставки», 5-го февраля, г. А. И. Куинджи, выражаясь чрезвычайно грубо, лишив его, Печаткина, слова, и в пылу негодования схватив стул, хотел побить его. На разбор дела г. Печаткин явился лично, со стороны А. И. Куинджи выступил присяжный поверенный М. Б. Величко.

Для выяснения подробностей дела были вызваны одиннадцать свидетелей—художников, присутствовавших на собрании.

Художник А. В. Скалон, явившись как свидетель со стороны г. Печаткина, подтвердил обиду, нанесенную профессором Куинджи, при чём в весьма непривлекательных формах обрисовал отношение председателя собрания (А. И. Куинджи) ко всему собранию художников.

Художники Ткаченко и С. М. Дудин тоже подтвердили, что А. И. Куинджи, действительно, обращался крайне резко к г. Печаткину и даже позволил себе взяться за стул.

Профессор скульптуры, бывший ректором Академии художеств В. А. Беклемишев сообщил суду совершенно новые данные, о которых предшествовавшие свидетели не были спрошены.

По словам В. А. Беклемишева, г. Печаткин систематически, на нескольких собраниях вызывал своим дерзким и рьяным разговором смуту и шум между товарищами, и большинство художников неоднократно просило председателя собрания А. И. Куинджи лишить г. Печаткина права слова, что он и сделал, но г. Печаткин на это позволил себе кричать на председателя и стучать кулаком по столу.

А. И. Куинджи, сидевший за столом в эту минуту, встал, опираясь на спинку стула.

– Я его сейчас же усадил опять и начал успокаивать, так как А. И. по своему нездоровью подвергал себя опасности апоплексического удара от волнения… – закончил свое показание В. А. Беклемишев.

Художник Н. Н. Белькович, (инспектор классов Академии), вполне подтвердил показание предыдущего свидетеля и добавил, что г. Печаткин на каждое слово А. И. Куинджи выкрикивал «из пушек по воробьям» и т. п.

Художник В. И. Зарубин показал, что действительно г. Печаткин вел себя крайне вызывающе и оскорбил не только председателя собрания А. И. Куинджи угрозой кулаками, дерзкими словами, но даже назвал все собрание стадом баранов.

Из показаний следующих свидетелей—художников Ю. И. Шпажинского, К. Д. Свищевского и П. Д. Шмарова—выяснилось, что, действительно, г. Печаткин вёл себя крайне непристойно и неоднократно наносил обиду всеми уважаемому профессору А. И. Куинджи.

Вызванный в качестве свидетеля художник И. А. Владимиров показал, что на шумном собрании 5-го февраля г. Печаткин подошел близко к столу, за которым сидел А. И. Куинджи, и позволил себе стучать и грозить кулаком в лицо последнего.

– Чем был вызван поступок г. Печаткина? Что ему сделал А. И. Куинджи?—спросил судья.

– Председатель, по настоянию товарищей, лишил г. Печаткина слова, а товарищи даже требовали удаления его из собрания, —заявил Владимиров.

– Заметили ли вы, что А. И. Куинджи схватился за стул?

– Председатель, видя через стол неистовые движения кулаком и стук по столу, порывисто встал, отстраняя правой рукой стул, но жеста, выражающего желание замахнуться или поднять стул, я не заметил.

Последний свидетель, художник Шатков, вполне подтвердил выяснившийся факт обиды, нанесенной г. Печаткиным А. И. Куинджи.

На предложение судьи г. Печаткину помириться он отказался и в небольшой речи поддерживал обвинение.

Присяжный поверенный М. В. Величко, ссылаясь на свидетельские показания, находил обиду взаимной, даже более того, обиженным являлся всеми уважаемый А. И. Куинджи, который мог бы привлечь к суду г. Печаткина за обиду, но он этого не делал по своей доброте.

Печаткин же, по-видимому, желал просто прославиться в громком скандальном деле с профессором Куинджи и таким образом составить себе известность.

После перерыва г. мировой судья А. В. Кобылин, выслушав обе стороны, на основании 119 ст. Устава уголовного суда и руководствуясь статьей 138 пункт I Устава о наказаниях, объявил, что А. И. Куинджи не подвергается никакому наказанию.

Однако Печаткин не унимался и дело было перенесено на съезд мировых судей, состоявшийся в феврале 1904 г. Зал был переполнен. Кто-то явился в качестве свидетеля, кто-то послушать этот редкий среди художников процесс. После обсуждения судьи постановили за отсутствием состава преступления дело прекратить.

В феврале 1904 г. в залах Таврического дворца состоялся бал художников, все средства от которого пошли в пользу недостаточных учеников Высшего художественного училища при Академии художеств. Среди почетных гостей был и Куинджи. Сам он в силу возраста вряд ли отплясывал на балу, но мог лицезреть дам в костюмах боярынь, малороссиянок, полек, черкесов, индусов в белых чалмах, громадное чудовище, за которым следовала группа жрецов культа змей и других ряженых.

Будучи человеком состоятельным, Куинджи щедро раздавал деньги на поддержку юных талантов. Например в 1904 г. он выделил огромную сумму – 100 тысяч рублей на премии за лучшие произведения участников весенней академической выставки (религиозная живопись, пейзаж, историческая, жанровая живопись и скульптура), а в 1909 г. – подарил учреждённому художественному обществу его имени трехмиллионное имение в Крыму.

Всю первую половину 1910 г. в газетах появлялись сведения о болезни Куинджи. Ему ставили диагноз «склероз сердца». 12 июля вышло сообщение, что художник скончался в своей квартире-мастерской на Васильевском острове. Говорилось, что незадолго до смерти он пересматривал свои картины и якобы часть из которых совершенно замазал краской, а часть – наполовину, будучи, видимо, недоволен результатами своей работы. Всех картин и этюдов насчитывалось около 500.

Так кем же был Архип Куинджи? Затворником? Нет – одной из важнейших фигур художественного сообщества (как написали в одном из его некрологов, «львиная голова Куинджи украшала все торжества художественного мира»). Спокойным мудрецом? Нет – страстным и импульсивным человеком. Состоятельным скрягой? Нет – щедрым покровителем художественной молодежи. И конечно, великим творцом, неповторимым художником, полотнами которого мы восхищаемся до сих пор.

Праздник Георгиевских кавалеров

Орден святого великомученика и победоносца Георгия был учреждён императрицей Екатериной II 26 ноября 1769 г. и сразу стал самой почетной воинской наградой. В дополнительных правилах к орденскому статуту (22 сентября 1782 г.) императрица распорядилась иметь ордену свой орденский дом при церкви св. Иоанна Крестителя в Чесменском путевом императорском дворце под Петербургом (в настоящее время это территория города – ул. Гастелло, 15). В нем был устроен круглый зал для собрания кавалеров, в котором находился императорский трон под балдахином.

Но так как ежегодно праздник георгиевских кавалеров торжественно отмечался в день основания ордена в Зимнем дворце, то императрица пожелала устроить в нём особый георгиевский зал, который должен был служить новым знаком её благоволения к кавалерам славного ордена. Для праздничного обеда Екатерина специально заказала фарфоровый сервиз со знаками ордена на 80 персон. В этот день чествовались не только высшие офицерские чины, но и рядовые императорской армии, имевшие награду. Устройство зала было окончено в 1795 г. В нём находился императорский трон, к которому вели шесть мраморных ступеней; на них возвышались боковые стены с арками и орнаментами; задняя стена была украшена богатым архитравом из белого и серого мрамора. По сторонам трона стояли две огромные вазы. В двух нишах, устроенных архитектором Стасовым, находились две превосходные статуи «Веры» и «Закона».

Георгиевский зал пострадал во время пожара дворца 17 декабря 1837 года; при возобновлении дворца в 1839 г. он также был восстановлен. К концу XIX века зала выглядела следующим образом: «Мраморная, в два света; весьма обширна и имеет в длину 20, в ширину более 7 саженей (сажень – два с небольшим метра). Колонны, поддерживающие хоры, сделаны из белого мрамора в дорическом стиле; базы и художественно исполненные капители покрыты позолотой; пол – узорчатый. У стены, с барельефным изображением св. Георгия Победоносца, находится на возвышении императорский трон, а поверх его устроен балдахин из малинового бархата, украшенный белыми страусовыми султанами».