Татьяна Овчинникова – Злые игрушки (страница 2)

Анна молчала. Внутри что-то шевельнулось – старое, детское. То самое чувство, когда мама молчала, а отец хлопал дверью. Когда хотелось сказать: посмотри на меня, я здесь.

Но вместо этого она сжимала руки на коленях и отвечала:

– Прости. Наверное, я правда не так сказала.

Марк кивал, будто всё вставало на свои места. Машина скользила по дороге, свет фар разбивал темноту на куски. Анна смотрела вперёд и думала, что они едут не домой, а по кругу, где всё повторяется: ужин, тишина, вина. И в этой тишине она снова чувствовала себя маленькой девочкой, сидящей среди кукол и старающейся быть хорошей, чтобы кто-то, наконец, повернулся к ней лицом.

Кофе остыл. Анна крутила ложку в чашке, наблюдая, как редкие пузырьки поднимаются на поверхность.

– Марк, – начала она осторожно.

Он не сразу ответил. Экран телефона отражал его сосредоточенное, без единой случайной эмоции лицо.

– Что?

– Ты счастлив? – слова вырвались неожиданно даже для неё самой.

Он поднял глаза:

– Что за вопрос?

– Просто… Иногда кажется, что что-то между нами стало по-другому. Ты рядом, но как будто через стекло.

Марк усмехнулся.

– Аня, у тебя опять начинается. Всё же нормально. У нас дом, порядок, стабильность. У тебя есть всё.

– Всё, кроме тебя, – тихо сказала она.

Он вздохнул, отставил чашку:

– Ты драматизируешь. У тебя вечная потребность искать проблему там, где её нет.

– Может, я просто хочу понять, – она говорила всё тише, – когда мы перестали говорить не о делах, не о планах, а просто…

– Просто?! – воскликнул Марк. – Просто – это в двадцать лет, когда нечего делать и можно болтать о пустяках. У нас взрослая жизнь, Аня. Надо ценить то, что есть.

– А если мне кажется, что я теряюсь в этом «что есть»?

Он посмотрел на неё долгим, ровным взглядом – без раздражения, без тепла, только усталость.

– Значит, тебе нужно заняться делом и перестать искать смысл в каждом разговоре.

Она почувствовала, как внутри всё съёживается – будто снова стала маленькой и каждое не то слово карается упрёком.

– Я просто хочу, чтобы ты услышал.

– Я слышу, – ответил он, но в голосе не было жизни. – Просто не понимаю, чего тебе не хватает. Всё ведь есть. Всё!

Она кивнула.

– Да, наверное. Просто иногда кажется, что это «всё» – как музей. Красиво, чисто, но нельзя трогать.

Он пожал плечами.

– Лучше музей, чем хаос.

Анна опустила глаза в чашку. В отражении – её бледное, уставшее лицо и Марк за спиной.

– Мы правда поедем завтра к твоей маме? – спросила она тихо.

– Конечно. Она ждёт. И, пожалуйста, – его голос стал твёрже, – постарайся не спорить. Ей тяжело сейчас.

– Хорошо, Марк. Как скажешь.

Он кивнул, будто поставил точку.

И у Анны пронеслась мысль:

«Иногда тишина громче любого крика».

Анна вышла из дома почти не глядя под ноги.

Воздух был серым, вязким, как будто город не проснулся. Она шла быстро, пока сердце не перестало бешено колотиться после разговора с Марком.

Телефон в руке сам подсказал: «Вера».

Её номер всегда был тем спасательным кругом, за который Аня хваталась, когда становилось особенно пусто.

– Вер, ты дома?

– А где мне быть? Заходи. Я блины жарю как раз, приходи.

Вера жила всего в двух кварталах, в старом доме с облупившейся штукатуркой и вечно теплыми окнами. Туда Анна могла дойти с закрытыми глазами: знакомая трещина на асфальте у подъезда, запах жареного масла с первого этажа, звук детских голосов во дворе. У Веры всегда было как-то по-домашнему, не идеально, но живо. В прихожей валялись детские ботинки, на стуле – мужская куртка, а на подоконнике спал кот, свернувшись в клубок, как символ тихого хаоса. Анна часто думала, что именно у Веры всё «по-настоящему»: жизнь без глянца, без выверенных фраз, без страха разбить чашку. Там можно было вздохнуть. Там можно было быть собой… или, по крайней мере, тем, кем хотелось казаться. Она поднялась по лестнице, постучала и почти сразу услышала, как из-за двери донеслось бодрое:

– Открыто! Проходи, я на кухне! Привет, я только первую партию сняла!

Вера стояла у плиты, невысокая, полноватая, с тёплыми глазами и небрежно собранными русыми волосами, в которых всегда торчало пару прядей, как антенны усталости. На ней были старые домашние штаны и майка с потёртой надписью my house, my rules1 .

Когда-то она была очень красива: тонкие черты, зелёные глаза, улыбка, от которой в университете сходила с ума половина парней. Но теперь её красота, как и всё в этой квартире, немного потускнела, устав от быта и забот.

Вере было тридцать пять. С Анной они познакомились десять лет назад на курсах по копирайтингу, куда обе пришли «переучиваться» после кризиса. С тех пор стали неразлучны: вместе смеялись, обсуждали мужчин, пили вино на кухнях и писали друг другу ночные сообщения, когда «всё снова не так».

Аня восхищалась Верой, её прямотой, теплом, каким-то настоящим внутренним светом, который не погас даже под слоем усталости. Вера же любила Аню за спокойствие, за способность выслушать, за ощущение, что рядом с ней жизнь становится чуть понятнее.

– Ну что, красавица, – сказала Вера, переворачивая блин. – Опять с Марком поругалась?

Вера вытерла руки о полотенце и улыбнулась. Улыбка была привычной, но глаза усталые, с потёками туши, как будто даже ресницы устали держаться.

Анна села за стол.

– Не поругались. Просто… я говорю, а он будто не слышит. Как стена, – томно пробормотала женщина.

– Они все такие, – махнула рукой Вера. – Мой вот третий день лежит. Говорю – встань, помоги мне с детьми, а он телевизор смотрит. Я уже думаю, может, он сросся с диваном.

Анна рассмеялась, но смех был какой-то нервный:

– Ты же не можешь так вечно, Вер.

– А как по-другому? – Вера села за стол, задула на горячий блин, устало подперев подбородок ладонью. – Двое детей, работа, кредиты… кому я нужна? Он хоть за коммуналку платит – уже радость.

– Сколько вы уже вместе? – спросила Анна, растирая замёрзшие пальцы кружкой горячего чая.

– Девять лет. Познакомились в баре, – улыбнулась Вера, вспоминая, и в этой улыбке мелькнуло что-то юное, почти забытое. – Он так красиво ухаживал: цветы, прогулки по набережной, разговоры до утра. Знаешь, я тогда думала: вот он, тот самый. Мужчина, с которым будет просто и спокойно. А теперь… цветы только на кладбище носит… к пульту, который умер от скуки.

Анна тихо засмеялась, но в этом смехе было больше боли, чем веселья.

– Вер, ты ведь понимаешь, что так нельзя?

– Да что ты всё «нельзя» да «нельзя»? – вздохнула Вера. – Все живут, как могут. Главное, чтобы дети были накормлены. Да и в конце концов у них есть родной отец, в отличие от меня.

– Нет, – мягко сказала Анна. – Главное, чтобы ты жила, а не выживала. Муж – это не третий ребёнок. Тебе нужно, чтобы тебя поддерживали, а не тянули вниз.

Вера усмехнулась.

– Говоришь как психолог.

– Может, просто слишком часто сама падаю в ту же яму, – тихо ответила Анна.