Татьяна Осипова – Право кричать (страница 1)

Татьяна Осипова

Право кричать

1

Утро в Неополисе-23 начиналось с ритмичной музыки. Мелодия скользила между белоснежных стен, билась в зашторенные окна и взметала над крышами стаи голубей.

Музыка обрывалась внезапно. Наступала «Великая тишина». Шум здесь — зло, нарушающее покой.

Люди просыпались и облачались в серый стандарт: офисные костюмы, комбинезоны рабочих, униформу врачей. У каждого — личный бейдж: имя, должность, штрих-код статуса. Никаких вольностей. Одинаковые стрижки у мужчин и женщин, едва заметный макияж, отсутствие украшений. Главная заповедь — не выделяться.

На бледных лицах ни тени улыбки. Дети шагали в школу стройными рядами, беззвучно, напоминая маленьких серых солдатиков.

Женщина шла слишком быстро — походка выдавала её из общей массы. Над головой завис дрон-страж. Она застыла, услышав мерзкое жужжание. Считывая бейдж, страж отправил предписание: «Продлить лицензию на Седикор». Нейроингибитор заканчивался. По лицу женщины пробежала судорога. Она опустилась на колени и заплакала.

Никто не остановился. Люди шли мимо под мерный стук собственных каблуков. По проспекту беззвучно плыли машины. Неополис-23 ждал своих рабочих пчёл.

Двадцать лет назад Сочи стал первым полигоном по подавлению эмоций. Эксперимент признали блестящим: производительность взлетела, преступность исчезла. Теперь безликие номерные города множились по всей стране.

Улицы опустели. Ветер погнал по тротуару обрывок плаката. Роботы-уборщики возмущённо зажужжали, бросаясь на мусор.

Мужчина на остановке проводил их взглядом и усмехнулся: кажется, машины сегодня человечнее людей. Даже они не разучились бунтовать.

К нему подлетел дрон. Завис перед глазами. Мужчина смотрел в камеру невозмутимо, без тени недовольства. Просканировав бейдж, страж выдал:

— Срок лицензии на работу истёк. Получите новое распределение в «Службе Распределения Рабочих Ресурсов».

Он сухо кивнул.

Подошёл автобус. Приятный женский голос пригласил в салон. Мужчина сделал шаг, сердце внезапно пронзила острая боль. Он покачнулся, хватая ртом воздух. В глазах потемнело.

Он упал у раскрытых дверей. Пассажиры смотрели на него сквозь стекло, но никто не вышел.

— Поездка отменена, — бездушно сообщил голосовой помощник.

Двери сомкнулись, и автобус плавно отчалил.

Дрон-страж сфокусировал камеру на теле:

— Вызов «Скорой помощи» отправлен. Оставайтесь на месте, вам помогут.

Мужчина лежал у ножки ярко-голубой скамьи. Смотрел в синее небо и понимал: это — финал.

Последняя мысль принесла облегчение: «Наконец-то… свобода».

2

Виктор Крамер сидел в тесном кабинете. Стены пахли старыми обоями, на полках стояли книги, изданные до «цифровизации». Лидер сопротивления и враг блокираторов эмоций.

Новое мироустройство он считал муравейником. «Им не нужны мечты, только работа и матка. Но я не муравей». Эти слова его помощник Никита Курков знал наизусть. Виктор наблюдал, как в коридоре подполья дети азартно играли в «войнушку» — запрещённую забаву там, в Неополисе-23. Здесь дети были обыкновенными.

Тёмные волосы Крамера падали на лоб, в серых глазах — привычная сосредоточенность. Он прикидывал расходы в блокноте. На скуле — свежая ссадина после вылазки.

В дверь влетели двое мальчишек. Виктор невольно улыбнулся:

— Эй, полегче, пацаны... Позовите Никиту.

В комнату вошёл Курков — высокий, широкоплечий, из поколения «нередактированных». Виктор поднял на него взгляд:

— Привет. Расчёты дрянь, Никит. В этом месяце мало мяса...

— Вик, — перебил его друг. — Твой отец. Он...

Виктор замер. Знал: отец слишком часто выходил в город. Скучал по жене, бродил по старым улицам. Карандаш хрустнул в пальцах.

— Инфаркт. На остановке, — Курков отвёл взгляд. — Пока «страж» вызвал помощь, Дениса Петровича не стало.

Лицо Виктора побелело. Он смотрел сквозь друга, сжав губы. Никита понимал, что сейчас не время, но медлить было нельзя.

— Есть сигнал из «Золотого сектора». Акира Мор. Дочь создателя «Протокола тишины». Она хочет встречи. С тобой.

Крамер опустил глаза на обломки карандаша:

— Где и когда?

— В «Золотом секторе». Она готова помочь проникнуть в лабораторию. Даг Мор не стал её «редактировать». Странно, правда?

— Куда уж страннее, — выдохнул лидер мятежников.

Он смахнул одинокую слезу — ту самую, за которую в городе отправляют на коррекцию.

— Отец... Где он?

— В морге. Тебе нельзя туда, Вик. Сразу вколют препарат.

— Знаю, брат, — кивнул он. С матерью он тоже не смог проститься. — Главное, мы помним. Всех, кто там остался.

Он посмотрел на бетонный потолок. В Неополисе-23 мёртвых кремировали, а прах развеивали над морем. Родственникам выдавали фото и две белые гвоздики. Ни могил, ни урн. Власти объясняли это просто: «Лишённым эмоций ни к чему вспоминать тех, кто ушёл. Они выполнили функцию. Оплакивать их — лишнее». Гвоздики и фото выглядели бы ненужными для людей, которые не скорбят по потерям. Но те, кто устраивал погребение — работники крематория, ритуальные агенты, чиновники, подписывающие бумаги, — сидели на низкой дозе Седикора. В них ещё что-то оставалось от прежних людей, у которых ещё не выродилась человечность. Они вкладывали в эти ритуалы память за тех, кто уже не мог.

3

«Золотой сектор» сиял мрамором и стерильной чистотой. Золотистая плитка фасадов, дорожки из белого камня, азиатские садики. Розовые спины карпов мелькали в прозрачной воде — Акира любила наблюдать за рыбами с горбатого мостика.

Она только поступила в университет, но отец настоял на дистанционном обучении. Ей запрещено покидать сектор без охраны и заводить друзей. Девушка не понимала: почему она должна быть заперта? И зачем подавлять чувства?

Однажды она сказала отцу:

— Жизнь в «золотой клетке» пуста. Мне некому показать свои стихи и рисунки…

— Замолчи, — оборвал он мягко, но твёрдо. — Придёт время, и всё изменится. Ты нередактированная.

— Значит, мой папа — великий учёный, который просто нарушает закон? — она тряхнула длинными каштановыми волосами, которые так выделяли её на фоне одинаково стриженных горожан.

— Да, — он сжал пальцы. — Нарушаю. Ради тебя. Не создавай проблем.

Она вернулась в квартиру. С пятнадцатого этажа Акира смотрела на серые кварталы Неополиса-23. Водила пальцем по запотевшему стеклу и тут же стирала след. Творчество здесь было под запретом.

С грустью обернулась к картинам на стенах. В ящике стола лежал карандашный портрет, который она не показывала никому. Акира достала лист. Упрямое лицо, волевой подбородок, взгляд борца. Улыбнувшись, она прикоснулась к рисунку.

Она увидела его на манифестации, когда повстанцы пытались прорваться к стенам сектора. Акира проезжала мимо с водителем отца. Один взгляд на этого парня — и сердце забилось, как пойманная птица. В «золотой клетке» нет места чувствам, а на воле их придётся прятать.

Девушка уже знала, как выйти на информатора Крамера. Отец не одобрит, но Акира верила: если случится беда, он будет на её стороне.

4

— Ты дома? — Акира выбежала в прихожую, едва услышав звук открывающейся двери.

Сегодня отец выглядел особенно уставшим. Она обняла его и ласково поцеловала в колючую щёку.

Сердце Дага Мора дрогнуло. Он любил дочь и видел в ней сходство с погибшей женой.

— Папа, скажи, почему я не такая, как все? Я не говорю, что они правы, но… те люди… на митинге… Они настоящие — как ты, как я.

Даг хотел возразить, но на споры с дочерью у него не осталось сил.

— Однажды ты поймёшь. И, возможно, простишь меня.

Он нажал кнопку вызова ужина и стянул с шеи галстук. Акира стояла растерянная. Вопросов с каждым годом становилось больше. Ответов — нет.

Она вспомнила о портрете матери. Нарисовала его давно, и этот тайный рисунок не показывала даже отцу.