Татьяна Осипова – Ключи от клетки (страница 4)

Шли молча. Марина не знала, что говорить. Гром сказал о девочках. «Но почему я помню лишь Олесю? – спрашивала себя. – Что происходит»?

Они вышли к границе на рассвете. Серая заря медленно размывала очертания ржавого забора с обвисшими клоками колючей проволоки. По ту сторону тянулся унылый, но такой желанный осенний лес – «Большая земля». Здесь, у забора, даже воздух казался другим – без металлического привкуса Зоны.

Здесь иной мир и жестокие правила, рассуждала Марина. Но чем ближе она подходила к суровому ограждению, тем меньше ей хотелось уходить. «Ради Олеси. Я должна её спасти».

Гром, щёлкнув затвором своего дробовика, тяжело вздохнул:

– Ну, вот и всё. Проход в пятистах метрах левее, за тем холмом. Он не завален. Идёте прямо, километров через три-четыре упрётесь в асфальтовую дорогу. Там ловите попутку, говорите, что из прифронтовой полосы. Должны понять.

Он неуклюже потрепал Олесю по плечу, пытаясь улыбнуться:

– Всё, малышка, свободна.

Взгляд Марины застыл на Шумахере. Он стоял неподвижно, спиной к ним, глядя вглубь Зоны, на переливающиеся вдали аномалии. Казалось, он впитывал в себя каждый звук, каждый запах этого проклятого места. По напряжению его широких плеч, по сжатым до белизны костяшкам на рукоятке автомата она видела титаническую борьбу внутри него.

Олеся тихо подошла к матери и спрятала лицо в её куртке. Девочка поняла больше, чем мог предположить любой взрослый.

Марина сделала шаг к Шумахеру.

– Иди с нами, – её голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая утреннюю тишину. – Прошу тебя. Там, за забором, есть жизнь. Настоящая. А здесь… здесь только выживание. До следующей пули, до следующего выброса.

Шумахер медленно обернулся. В его глазах, обычно скрытых стальным отблеском, плескалась целая буря: тоска по миру, который он сам для себя похоронил, долг перед такими же, как он, потерянными душами, оставшимися в аду, и… что-то новое, тёплое и хрупкое, что было обращено только к ней, к Марине. Он посмотрел на Грома, ища поддержки или осуждения, но напарник лишь мрачно опустил голову.

– Шумахер… – снова позвала Марина, и по её щекам потекли беззвучные слёзы. Это были слёзы не страха, а мольбы.

Слова Марины: «Иди с нами», звучали в голове. Это не просто призыв к свободе. Это был шанс снова стать Артёмом. Шанс, которого он никогда не смел желать. И он хотел его взять. Он сделал шаг к ней. Ещё один. Его рука потянулась, чтобы коснуться её лица, стереть эти слёзы. В этот миг он принял решение. Он выбрал жизнь.

И тут резко, разрывая тишину, зашипела рация на разгрузке Грома. Из динамика послышались помехи, а затем холодный, обезличенный металлом голос, не терпящий возражений: «Гром, Шумахер! Немедленно подтвердите приём! Выдвигайтесь на координаты «Дельта-три»! Банда «Ренегатов» при поддержке наёмников штурмует северный КПП на ЧАЭС. Приказ категорический: удержать любой ценой до подхода основных сил. Выполнить к рассвету. Это… приказ»! Последние слова повисли в воздухе, как приговор. Шумахер замер, будто получив пулю в грудь. Он медленно опустил руку. Гром поднёс рацию ко рту, его лицо стало каменным.

– Принято. В пути. Гром, конец связи.

Наступила тягостная пауза. Бородач первым её нарушил:

– Слышал? Любой ценой. Это не просто бандитская вылазка. Это… – он не договорил, но было ясно: поражение означало бы катастрофу для всех.

И тут Олеся, до этого молчавшая, оторвалась от матери и, глядя на переливающуюся дымку аномалий, сказала тихо и очень отчётливо, словно видя что-то невидимое для других:

– Мама, смотри… Зона… она как сестрёнка. Потерянная. И очень красивая. И очень грустная.

У Марины перехватило дыхание.

Она всё вспомнила. ВСЁ. Иллюзии начали рушиться с рождением второй дочери, Алёны. Однажды ночью в их дверь постучали. Это были не люди мужа. Грубые лица, холодные глаза. Они не тронули её и детей, но их квартиру «потрясли» с ног до головы. После их ухода Марина, дрожа, спросила: «Дмитрий, что происходит?» Он впервые на неё прикрикнул: «Я говорил, не лезь не в своё дело!»

В тот вечер она впервые увидела не сильного покровителя, а загнанного зверя. И поняла, что она и дети – не защищённые принцессы в башне, а заложники в золотой клетке, которую в любой момент могут взломать.

Её личный «золотой век» закончился, когда Олесе было семь, а Алёнка только родилась. На Дмитрия началась охота. Он сказал: «Собирай самые необходимые вещи. Надо уезжать. Ненадолго». В его глазах она прочитала правду: они бегут. Навсегда.

Они бросили квартиру, машины, её карьеру. Жили на съёмных дачах, постоянно переезжали. Дмитрий становился всё более мрачным и отстранённым. А потом он не вернулся. Просто исчез после одной из своих «деловых» отлучек. Через несколько недель до неё дошли слухи: «Креста» убили. Его группировка разгромлена.

На Марину ополчился весь мир, который он построил вокруг неё. Его враги считали, что она что-то знает. Его бывшие соратники – что у неё могли остаться деньги. Они с детьми оказались мишенью.

И когда началась война, та самая, от которой они бежали, Марина уже была совершенно другим человеком. В ней что-то сломалось. Навсегда. Теперь рядом нет тёмного рыцаря. Она осталась одна с двумя детьми на руках. Красивая жизнь закончилась. Началась борьба за выживание. Она продавала уцелевшие украшения, пряталась, жила в подвалах.

И самое страшное случилось, когда они, спасаясь от обстрела, бежали через лес и наткнулись на стаю диких псов. Не псевдособак ещё, а просто одичавших животных. Они бежали не вдвоём. Они бежали втроём. В тот страшный день, когда на них напали собаки, её младшая дочь, трёхлетняя Алёнка, вырвала свою маленькую ручку и в панике побежала не за мамой, а в другую сторону, к руинам фермы… Пронзительный крик Марины: «Аленка!», один-единственный выстрел, доносившийся оттуда, а потом – оглушительная, давящая тишина. Она не спасла её. Она не могла даже подойти, потому что стая уже окружала её и Олесю.

Шок и ужас были так сильны, что её разум совершил акт милосердного самоубийства. Он стёр Алёну. Создал новую реальность, в которой у Марины всегда была только одна дочь. Так ей было проще дышать. Проще выживать. Проще смотреть в глаза Олесе. И старшая дочь поверила маме, поверила, что сестрёнки никогда не было.

И когда она говорила Шумахеру, что бежит от войны, это была правда. Но самая страшная война шла не снаружи, а внутри неё. И встреча со сталкером, который сам бежал от своего прошлого, стала для неё не просто спасением от мутантов, а шансом заглянуть в ту самую пропасть, которую она так старательно избегала. Шансом вспомнить свою младшую дочь и наконец-то по-настоящему оплакать её.

Словно пелена спала с глаз. В мозгу, как взрыв, рванула вытесненная, запертая в самом дальнем уголке память. Спасительный выстрел Шумахера прозвучал для них, но не для её маленькой Алёнки. В тот день его не оказалось рядом. Боль была настолько чудовищной, что психика выстроила новую реальность, где у неё была только одна дочь.

Истерика, вырвавшаяся наружу, была страшной и безудержной. Марина рухнула на колени в мокрую траву, содрогаясь от рыданий. Она выкрикивала имя погибшего ребёнка и билась кулаками о землю. Это было не просто горе. Это было освобождение многомесячной пытки, прорвавшей плотину забвения.

Шумахер бросился к ней. Он не говорил утешительных слов. Он просто схватил её за руки, не давая причинить себе вред, и крепко, почти до боли, прижал к себе, качая, как ребёнка. Она билась в его объятиях, повторяла:

– Алёна… доченька… прости меня… – Шумахер стиснул женщину, принимая на себя всю боль раненой матери.

Когда самые страшные спазмы прошли, и она, обессиленная, просто всхлипывала, уткнувшись лицом в его грудь, он поднял на Грома взгляд, в котором не осталось и тени сомнения.

– Всё, – произнёс он тихо, но так, что было слышно даже сквозь её рыдания. – Я ухожу. С ними.

Напарник смотрел на него, и в его глазах читалась не злоба, а тяжёлая, братская жалость.

– Крест узнает. Дезертирство в боевой обстановке… Приговор будет коротким. За тобой и за ней придут. Обоим конец. Тебя найдут везде.

– Пусть, – Шумахер осторожно поднял Марину на ноги. Она, почти не держась на ногах, опиралась на него. – Я уже умер здесь столько раз, что одна настоящая жизнь стоит того. Хватит. Я своё отслужил.

Он обнял её за плечи и повёл к проходу в колючке.

– Стой, – окликнул друга Гром. Шумахер обернулся. Ждал, как поступит товарищ. Он за одну минуту лишился и друга, и напарника. – Скажу ему, что ты погиб, баба и девчонка сгинули… Так пойдёт?

Шумахер кивнул и, сделав шаг к Грому, прошептал тихое спасибо. Сталкеры обнялись крепко, по-мужски.

– Береги её, – тихо сказал Гром. – КПК не отключай. Скину номерок. Документы сделай. Артефакты… Продай… Ты знаешь.

– Спасибо, брат. И ты… пусть Зона хранит тебя.

Он обнял Марину за плечи, взял за руку Олесю и повёл их к тому самому проходу в колючей проволоке. Они не оглядывались. Шли медленно, но неуклонно. За спиной колючка и Гром, провожающий взглядом друга, его женщину и девочку Олесю, рассказавшую суровому сталкеру так много. Они шли и не оглядывались. Он тяжело вздохнул, поправил затвор дробовика, плюнул на землю и развернулся. Его мощная фигура стала медленно растворяться в утренней дымке Зоны, уходя навстречу долгу, пуле и гневу командира по имени Крест.