Татьяна Осина – Тень на "Красной" (страница 3)

— Я ничего не стираю, — ответил Никита.

Пауза была короткой, но в ней прозвучала усталость, как у человека, который привык, что ему соглашаются.

— Тогда сделаем по-другому, — сказали на том конце. — Ты выйдешь из мастерской через пять минут и пойдёшь туда, куда тебе скажут. Без телефона. Без рюкзака. Если попытаешься устроить спектакль — спектакль станет твоими похоронами.

Никита почувствовал, как в животе холодеет. Угроза была не новой, но форма — слишком конкретной. Он не спросил “кто вы” и “зачем”, потому что такие люди не отвечают на эти вопросы. Он спросил другое, более важное.

— Это из-за папки? — сказал он.

Голос не подтвердил и не опроверг. Он просто произнёс, словно констатировал факт:

— Ты полез не туда.

Связь оборвалась.

Никита стоял с телефоном в руке и слушал тишину, которая снова стала осторожной. Он подошёл к окну, приподнял жалюзи на пару сантиметров и выглянул во двор. Там было пусто. Слишком пусто для двора, где обычно кто-то выносит мусор, кто-то курит, кто-то ругается из-за парковки.

Он открыл шкаф, где хранил баллончики, и вынул из дальнего угла тонкий конверт. Внутри были копии — не оригиналы, а аккуратные, разложенные по датам листы с пометками. Никита положил конверт в нишу за батареей и закрыл панель так, чтобы снаружи ничего не отличалось.

Потом он взял старый кнопочный телефон — самый простой, без мессенджеров и интернета — и набрал Катю.

Она ответила быстро, словно ждала.

— Ты где? — спросила Катя. Её голос был собранным, но на конце слышалась тонкая натянутость.

— В мастерской, — сказал Никита. — Со мной всё нормально.

— Ты уверен? Мне звонили. Не знаю кто. Сказали, что если я “не угомоню своего художника”, то меня тоже “проверят”. Это смешно звучит, но…

— Несмешно, — перебил Никита и тут же пожалел, что сказал резко. — Прости. Послушай меня. Если я сейчас пропаду, ты идёшь не в полицию.

— Куда тогда? — Катя сглотнула, и в этой паузе Никита услышал, как она ходит по комнате.

— К одному человеку, — сказал он. — Он видел сегодня метку на стене. Стоял в стороне, не снимал, просто смотрел. Я его раньше не видел. Мужчина, примерно сорок, куртка тёмная, шрам у виска или складка — не уверен. Он ушёл сразу после конфликта, но запомнил цифры, я это видел.

— И откуда мне его искать? — Катя попыталась говорить спокойно, но голос дрогнул.

— Я оставил тебе ключ, — сказал Никита. — В “Тени” под стойкой, в банке из-под сахара. Там адрес и имя. Если что-то пойдёт не так — ты едешь к нему.

— Никита, что значит “если что-то пойдёт не так”? — Катя почти прошептала.

Никита посмотрел на часы. Пять минут почти вышли.

— Я просто перестраховываюсь, — сказал он и заставил себя говорить мягче. — Ты знаешь меня. Я люблю драму в рисунках, но не в жизни.

Он положил трубку и постоял секунду, стараясь запомнить запах мастерской. Иногда ему казалось, что города можно читать по запахам: свежая краска — как надежда, растворитель — как риск, дым — как чья-то подпись на чужой судьбе.

Никита выключил свет, оставив помещение в темноте, и вышел во двор. На улице было прохладнее, чем казалось из окна. Он закрыл дверь на замок и не оглянулся. Это было самым трудным: не проверить, не стоит ли кто-то в тени.

У калитки его ждали.

Не люди в форме и не охрана, как днём. Обычная женщина лет тридцати, в простой куртке, с дешёвым рюкзаком, стояла так, будто она тут живёт и просто ждёт, когда ей откроют. Когда Никита приблизился, она подняла глаза, и в них была не злость, а страх, который давно стал привычкой.

— Ты Никита? — спросила она.

— Кто вы? — Никита остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Мне сказали передать, — женщина протянула маленький пакет — не почтовый, а из тех, что дают в аптеке. — И идти рядом, пока ты не сядешь в машину.

Никита не взял пакет.

— В какую машину?

Женщина кивнула на улицу. У обочины стоял серый автомобиль, неприметный, без такси-наклейки, но с человеком за рулём. Двигатель работал, фары были выключены.

Никита вдруг ясно понял: это не “поговорить” и не “напугать”. Это — забрать.

— Послушайте, — тихо сказал он женщине. — Вы знаете, что делаете?

— Я знаю, что мне заплатили, — она произнесла это почти тем же тоном, что и оправдание, и при этом у неё дрожали пальцы. — И что если я не сделаю, заплатят кому-то другому. А я… я не хочу, чтобы платили другому.

Никита посмотрел на серую машину, потом на женщину. У него мелькнула мысль бежать, но дворы устроены так, что бегущий всегда громче, чем тот, кто просто идёт. А громкий всегда проигрывает тому, кто готовился.

Он всё-таки взял аптечный пакет. Внутри оказался сложенный вчетверо лист бумаги. На листе была одна строка и координата — не адрес, а именно координата, как на карте.

Никита прочитал и почувствовал, как у него в груди появляется тяжесть, почти спокойная. Это была точка, которую он уже видел в своих распечатках. Дом, который “случайно” горел.

— Идём, — сказала женщина. — Пожалуйста.

Они пошли к машине.

В это же время Катя, не раздеваясь, рылась под стойкой в маленьком баре “Тень”, который днём работал как кофейня. Банка из-под сахара стояла на месте. Внутри был ключ и сложенная записка.

Имя она прочитала сразу. Адрес — тоже.

А вот последнюю строку она перечитала три раза, прежде чем смысл догнал её окончательно.

“Если ты читаешь это вечером, значит, я уже не отвечаю.”

Катя сжала записку так, что бумага хрустнула. Потом, почти не чувствуя пальцев, достала телефон и набрала номер, который Никита не произнёс вслух, но почему-то был уверен, что она сохранит.

Частный детектив Артём Лебедев ответил не сразу — как человек, который привык, что ночные звонки не приносят ничего хорошего.

— Слушаю, — сказал он.

Катя вдохнула, чтобы голос не сорвался.

— Мне нужен вы… — она запнулась и поправилась. — Мне нужно, чтобы вы нашли человека. Сегодня. Сейчас. Он пропал полчаса назад.

ГЛАВА 3. ДОГОВОР БЕЗ ПОДПИСИ

Артём Лебедев не любил, когда его будили чужим страхом. Он привык к нему, научился отличать настоящий от театрального, но всё равно каждый ночной звонок оставлял после себя привкус чужой беды, как дешёвый кофе — горечь на языке.

— Говорите, — повторил он в трубку и сел на край кровати, нащупывая глазами часы.

Катя назвала имя и добавила: “пропал полчаса назад”. Слова звучали так, будто их вытащили из груди рывком, без подготовки.

— Где вы сейчас? — спросил Артём. — И где он был в последний раз, когда вы точно знаете, что это он?

— Я в “Тени”, — выдохнула Катя. — Это маленькое место на… тут недалеко от Красной. Он звонил из мастерской, потом сказал, что выйдет. И всё. Я нашла его записку и ключ. У него… у него как будто был план на случай, если его заберут.

Артём помолчал секунду. Люди, которые оставляют планы “на случай если”, редко преувеличивают.

— Слушайте внимательно, Катя, — сказал он ровно. — Первое: вы никому не пересылаете эту записку и не фотографируете её в мессенджеры. Второе: вы сейчас пишете коротко на бумаге время последнего контакта и что именно он сказал. Память начнёт вас предавать уже через час, так устроена паника. Третье: если у вас нет заявления в полицию — мы подадим его сегодня же, но сначала я должен понять, что именно мы заявляем.

— Он не ребёнок, они скажут “подождите”, — голос у неё дрогнул.

— Не скажут, если вы принесёте фактуру, — ответил Артём. — Угроза, конфликт, конкретные лица, конкретный промежуток времени. Сейчас не спорим, делаем.

Катя сглотнула.

— Вы приедете?

— Через двадцать минут, — сказал Артём и отключился.

Он оделся быстро, как человек, который делал это сотни раз: джинсы, тёплая куртка, ключи, фонарик, тонкая папка с чистыми листами и ручкой. Перед выходом он посмотрел в зеркало — не чтобы убедиться, что выглядит прилично, а чтобы проверить глаза. Они были спокойные. Это было хорошо: спокойные глаза заставляют людей рассказывать правду чуть дольше, чем они готовы.

“Тень” оказалась именно такой, как он и представлял по голосу Кати: небольшая кофейня-бар с вечерним полумраком, где днём говорят о вкусе зерна, а ночью — о том, что лучше бы не знать. Бариста протирал стойку без энтузиазма, делая вид, что не слышит, как у входа дрожит чужая жизнь.