Татьяна Осина – Тайник за стеной (страница 5)
— Дышит, — ответила жена сзади слишком быстро, как будто боялась, что честный ответ разрушит мир окончательно. Потом добавила тише: — Он горячий. Прямо… как печка.
Муж сглотнул. У него вдруг снова защекотало горло, сухо и неприятно. Он открыл окно на щёлочку, чтобы в салон вошёл холодный воздух, и сделал пару глубоких вдохов, будто мог выветрить из себя всё, что привёз из той комнаты.
Больница встретила их светом, который всегда одинаковый — белым, усталым и равнодушным. Небольшое здание, облупленная краска, крыльцо, где курили двое мужчин в халатах. Муж на мгновение подумал: “Вот здесь люди умирают каждый день, и никто не делает из этого загадку”. Но потом увидел, как медсестра в приёмном отделении подняла голову, заметила тестя и сразу встала, без лишних вопросов.
— Что случилось? — спросила она, уже распахивая дверь в коридор.
— Рвота, слабость, потеря сознания, — выпалил муж. — Вчера работал в ремонте, пыль. Сегодня хуже.
Слово “пыль” прозвучало жалко. Пыль — это мелочь. Пыль не должна валить взрослого человека на пол.
Тестя уложили на каталку, повезли по коридору. Муж и жена шли рядом, цепляясь глазами за медиков, за двери, за таблички, как за ориентиры в чужом городе. В процедурной пахло спиртом и чем-то ещё — старым, больничным, как будто здесь в стенах пропитано беспокойство.
Врач — мужчина лет сорока пяти, с уставшими глазами — быстро осмотрел тестя, задал стандартные вопросы: хронические болезни, давление, диабет, аллергии, что ел, что пил. Муж отвечал за двоих, потому что тесть то закрывал глаза, то пытался отшутиться.
— Ремонт, говорите? Чем работал? — врач поднял взгляд.
— Перфоратор. Сбивал штукатурку, — сказал муж и почувствовал, как внутри поднимается злость: не на врача, а на тот момент, когда он уехал в райцентр, оставив инструмент в машине.
— Маска была? — спросил врач.
— Нет, — ответила жена почти шёпотом.
Врач кивнул, но без осуждения. Он смотрел на тестя так, будто пытался совместить симптомы с реальностью, и картинка не складывалась.
— Анализы срочно: общий, биохимия, коагулограмма. Температуру, сатурацию, давление. Капельницу, противорвотное, — бросил он медсестре. Потом снова к мужу: — Рвота с кровью была?
— Нет, — сказал муж.
— Стул? — коротко.
— Не знаю, — ответил муж и тут же разозлился на себя: он не знал ничего, кроме того, что у них в доме “пыльно”.
Когда медсестра закатывала рукав тестю, чтобы поставить катетер, она вдруг замерла и посмотрела на его руку внимательнее, чем обычно. На коже возле запястья оставались серые полосы, словно грязь въелась.
— Он где работает? — спросила она.
— На пенсии, — ответил муж. — С нами переехал.
Медсестра ничего не сказала, но взяла салфетку и протёрла кожу несколько раз, будто проверяла, смоется ли. Полосы смывались плохо.
— Одежду снимите, — сказала она уже деловым тоном. — В пакет. И обувь тоже.
— Зачем? — вырвалось у мужа.
— Для санитарной обработки, — ответила она сухо, как по инструкции. — Не спорьте, пожалуйста.
Жена стояла рядом, сжимая ремешок сумки так, что костяшки побелели. Муж почувствовал, как у него по спине идёт холодная волна: санитарная обработка — это не про “пыльный ремонт”. Это про то, что может быть опасным для других.
— Мы… мы что-то такое могли принести? — спросила жена, и голос у неё сорвался.
— Пока не накручивайте, — сказала медсестра, но это прозвучало не как успокоение, а как просьба не мешать системе работать.
Их вывели в коридор, оставив тестя за дверью, где шуршали упаковки, звякал металл и капала вода. Муж сел на пластиковый стул. Жена стояла рядом, не решаясь присесть, будто сидеть — значит признать, что всё всерьёз.
Он полез в карман за телефоном — и пальцы снова наткнулись на письмо. Бумага была тёплой от тела. Муж вытащил лист, развернул, прочитал ещё раз, хотя слова уже впились в память: “Не трогайте угол. Не поднимайте пыль. Заколотите дверь. Уедьте”.
Жена увидела бумагу и сразу поняла, что это не “чек из магазина”.
— Что это? — спросила она.
Он колебался секунду, потом протянул ей. Она прочитала, и лицо её стало другим — не просто испуганным, а обиженным, как будто их обманули заранее, задолго до покупки.
— Это от Семёныча? — прошептала она.
— Похоже, — ответил муж. — Нашёл в коридоре. Только сейчас.
— Почему он не сказал? — спросила она, и в этом вопросе было всё: и злость на мёртвого старика, и отчаяние, и желание найти виноватого, чтобы не сойти с ума от случайности.
Муж хотел ответить: “Потому что тогда мы бы не купили дом”. Но не сказал. Он и сам не знал, почему взрослые люди молчат о вещах, которые могут убить.
Дверь приёмного отделения открылась, и врач вышел к ним. По его лицу было видно: он не несёт хороших новостей, но и не понимает, насколько плохие.
— Анализы странные, — сказал он, глядя то на мужа, то на жену. — Очень.
— Что значит “странные”? — спросил муж и услышал, как его голос стал плоским.
Врач помедлил, словно выбирая слова попроще.
— Показатели крови… как будто костный мозг выключился, — сказал он. — Лейкоциты низкие, тромбоциты падают. Это не похоже на обычное пищевое отравление. И не похоже на инфекцию в чистом виде.
Жена сделала шаг вперёд.
— Это лечится? — спросила она.
Врач посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло то, чего муж боялся больше всего: осторожность.
— Мы делаем всё, — сказал он. — Сейчас его стабилизируем, потом будем разбираться. Но я вас предупреждаю: состояние тяжёлое.
Муж почувствовал, как в висках стучит. Он заставил себя задать следующий вопрос, самый важный, хотя не хотел слышать ответ.
— Это может быть из-за ремонта? — спросил он. — Из-за пыли в доме?
Врач снова помедлил. Потом сказал, очень тихо, почти себе:
— Есть состояния, которые дают такую картину после… воздействия. Но я не имею права строить догадки без подтверждений.
— Какого воздействия? — жёстко спросил муж.
Врач поднял глаза.
— Химического, — сказал он. — Лекарственного. Иногда — радиационного. Но радиационное… вы понимаете, это звучит дико. Мы в районе с таким не сталкиваемся.
Слово “радиационное” повисло в коридоре и не падало. Муж вспомнил фото с датой “1986”, вспомнил форму на снимке, чужой серьёзный взгляд. Ему вдруг стало жарко, как будто он стоял не в больнице, а снова в той комнате, где воздух был серым.
— Мне нужно, чтобы вы сказали прямо, — произнёс он. — Нам самим не опасно? Мне… жене?
Врач посмотрел на них обоих уже иначе, внимательнее.
— Пока у вас нет симптомов — нет повода паниковать, — сказал он. — Но я попрошу: если дома есть что-то подозрительное — химикаты, порошки, старые ёмкости, — не трогайте. И… лучше туда сейчас не возвращаться.
Муж кивнул, хотя в голове уже стучало: “слишком поздно”.
Он поднялся, сделал шаг — и в этот момент у него снова защекотало горло. Сухо, настойчиво. Он кашлянул в кулак — один раз, коротко. Жена услышала и резко повернулась к нему, глаза расширились.
— Ты… — начала она.
Он хотел сказать “ерунда”. Хотел сказать “нервы”. Хотел сказать “в коридоре пыльно”.
Но вместо слов у него на языке снова появился тот самый металлический привкус — как будто кто-то невидимый положил ему в рот монету и заставил держать.
За дверью палаты что-то быстро заговорили медсёстры, послышался торопливый топот, и голос врача стал резче.
— Извините, — сказал он им, уже разворачиваясь. — Мне надо к нему.
Дверь закрылась, оставив мужа и жену в коридоре с белыми стенами, чужим светом и одним словом, которое теперь невозможно было “не думать”.