Татьяна Осина – Смерть по сценарию (страница 2)

Он повернулся к столику у стены, взял лежавшую там папку с плотной картонной обложкой. Это был не свежий, напечатанный на принтере сценарий, а потрёпанный экземпляр, зачитанный до мягкости страниц.

– Рабочая копия «Эха тишины». С моими пометками, – Ветров протянул её Алисе. – Не официальная версия, которая ушла в печать и в отдел кадров. Та, по которой мы работали. В ней… больше нюансов.

Она взяла папку. Она была неожиданно тяжёлой.

– Спасибо, это бесценно, – пробормотала Алиса.

– Прочтите её. Внимательно, – сказал он, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим. – Особенно сцену начиная со страницы сорок семь. Там был… ключевой момент для понимания замысла Кирилла Ильича. Интересно будет услышать ваше, свежее мнение. Как постороннего, но понимающего человека.

Он слегка наклонил голову, прощаясь, и удалился тем же чётким, бесшумным шагом, растворившись в полумраке боковой галереи.

Алиса осталась одна в пустом фойе, сжимая в руках папку. Его просьба звучала странно: «услышать мнение». Но она была журналисткой, пусть и мнимой. Может, это был тест? Или странная форма заигрывания?

Она нашла уединённую нишу за массивной колонной, села на холодный подоконник и открыла папку. Страницы были испещрены полями. Ровным, убористым почерком Ветрова (она видела его подпись на документах в администрации) были вписаны ремарки, вопросы к актёрам, заметки о мизансценах. «Зорину: больше усталости, меньше пафоса», «Свет – не луч, а клетка», «Здесь тишина должна быть физически ощутима». Это был скелет спектакля, его нервная система.

Она перелистнула на страницу 47. И у неё перехватило дыхание.

Сцена называлась «Падение». Монолог Зорина о принятии смерти. Описание декораций, света… И пометки. Но не Ветрова. Другим почерком – нервным, с резкими углами, чернилами другого цвета. Пометки, которые выглядели как режиссёрские, но были вычеркнуты вертикальной жирной линией. И рядом, рукой Ветрова, аккуратно: «Не согласован. Не выполнять. К.И., оставьте эмоции, следуйте тексту».

Алиса начала читать текст сцены вслух, шепотом, как он и просил. И по мере чтения холод пополз по спине.

В официальном сценарии герой Зорина лишь символически касался канделябра. Здесь же, в вычеркнутой, но всё ещё читаемой ремарке, было подробно расписано: «Подходит к роялю. Берётся за основание канделябра (проверить крепление!). Делает шаг назад, спотыкаясь о неровность ковра (обратить внимание бутафоров: край доложен быть приподнят на 2 см для эффекта). Падение медленное, по дуге…»

Слово в слово. Деталь в деталь.

Она читала инструкцию к убийству, замаскированную под режиссёрскую экспликацию.

И тогда она поняла, что «прочитать вслух» – это был не тест и не просьба. Это был ритуал. Он дал ей не материал для статьи. Он дал ей улику. Осознанно. И теперь наблюдал – прочитает ли она, поймёт ли. Стена молчания треснула, и сквозь неё ей протянули не руку помощи, а лезвие бритвы. Вопрос был только в одном – кто держит его за рукоять: Роман Ветров, пытающийся сказать правду чужими устами, или тот, кто написал эти роковые пометки? И самое главное – зачем он вручил это именно ей?

Глава 2. «Сценарий с пометками»

Потрёпанная папка со сценарием лежала перед Алисой на кухонном столе, как улика в вакуумной упаковке. Весь вечер и половину ночи она провела за её изучением, переводя взгляд с испещрённых полей на экран ноутбука, где были сохранены официальные фотографии со спектакля и чертежи сцены «Палимпсеста», найденные в открытом доступе. Постепенно хаос штрихов, линий и пометок начал складываться в чёткую, пугающую схему.

Это не были режиссёрские импровизации. Это был план.

Маленькая латунная гайка, которую она заметила у канделябра, была лишь видимой частью айсберга. В пометках, сделанных тем нервным, угловатым почерком, который Ветров назвал «несогласованным», упоминалась «слабина в резьбовой муфте основания, требующая проверки». Это был не творческий совет, а техническое указание, маскирующееся под заботу о реалистичности. Пометка о ковре была ещё откровеннее: «Блок под краем ковра — шифер 5мм, крепление на двусторонний скотч для быстрого удаления после. Важно: угол подъёма должен быть естественным, не бросаться в глаза со второго ряда».

Сердце Алисы колотилось с глухим, частым стуком. Со второго ряда это действительно не было бы заметно. Но она сидела в шестом. И увидела. Кто-то знал сцену так, как знает её только человек, стоящий на ней ночами, измеряющий её шагами и взглядами. Кто-то, кто имел право вносить коррективы и следить за их исполнением, не вызывая подозрений.

Она начала строить в голове цепочку — не из подозреваемых, а из ролей, из зон доступа.

1. Главный механик сцены или постановочный мастер. Только они или их непосредственные подчиненные могли легально возиться с креплением канделябра, не вызывая вопросов. «Проверить резьбу» — идеальная отмазка.

2. Художник по свету или его ассистент. Кто работал с рампой и софитами в той зоне? Кто мог «случайно» зацепить провод, переставить маркировочную ленту, отвлечь внимание в нужный момент?

3. Бутафор или завхоз по реквизиту. Ковёр был их зоной ответственности. Укладка, чистка, фиксация. Дополнительный кусок шифера и скотч — их инструментарий.

4. Режиссёр-постановщик или его зам (Ветров?). Но пометки были вычеркнуты. Значит, были отвергнуты? Или это была мимикрия? Создание видимости конфликта идей, чтобы потом откреститься?

5. Сам Кирилл Зорин? Нет, это исключала логика. Его персонаж спотыкался «случайно». Он не мог планировать собственное падение с такой точностью, да ещё и оставлять инструкции.

Алиса понимала, что нужно искать не человека, а пересечение этих ролей. Кто мог свободно перемещаться между цехами, давать указания и бутафорам, и механикам, не вызывая подозрений в превышении полномочий? Кого все воспринимали бы как часть процесса?

Утром она вернулась в «Палимпсест» с новой решимостью. Её пропуск всё ещё действовал, а правила Ветрова работали: к ней сразу же прикрепили молодую, улыбчивую администратора Лену, чья задача явно заключалась в том, чтобы быть тенью. Алиса решила играть по правилам, но извлекать из них пользу.

— Лена, можно пройти в грим-уборные? Не в нынешние, а те, что исторические, где готовились легенды? Для атмосферы в материале, — попросила она, стараясь звучать как восторженная журналистка.

Лена, после короткого звонка, кивнула: «Только в те, что сейчас свободны. И мы не задерживаемся».

Они поднялись по узкой лестнице на третий этаж, в «звёздный» коридор. Воздух здесь был другим — плотным, пропитанным запахами старой пудры, лака для волос и странной смесью славы и одиночества. Лена остановилась у одной из дверей с табличкой, где теперь висела скромная памятная табличка с именем Кирилла Зорина и датами его жизни.

— Эта сейчас пустует. Вещи… родственники ещё не разбирали, — тихо сказала Лена, и её улыбка наконец померкла.

Она открыла дверь.

Гримёрка была не маленькой каморкой, а просторным кабинетом с высоким окном. Здесь царил творческий, почти музейный хаос. Костюмы в чехлах висели на вешалке. На столе перед огромным зеркалом с рамками для лампочек — рассыпанные гримировальные карандаши, тюбики, парики на болванках. На полках — книги, безделушки, фотографии в рамках. Следы жизни, резко оборвавшейся. Алисе стало не по себе. Она делала вид, что рассматривает фотографии (Зорин со Станиславским? Копия, конечно, но символ), снимая их на телефон, а сама искала глазами что-то иное — следы недавнего присутствия, несоответствия.

И она её нашла. Совершенно случайно.

На краю стола, среди тюбиков и кисточек, лежала стандартная синяя зажигалка с логотипом газеты «Культурный фронт». Той самой, для которой Алиса когда-то писала свою первую серьёзную статью о театре. Она получила такую зажигалку в качестве сувенира на пресс-конференции два года назад и давно её потеряла. Её сердце на мгновение остановилось.

Это была её зажигалка. Она узнавала маленькую царапину на боку, которую сама же и оставила, пытаясь открыть ею бутылку пива на одном из скучных корпоративов. Как она могла оказаться здесь?

Паника, холодная и острая, ударила в виски. Её моментально отбросило на два дня назад, на премьеру. Она курила тогда в служебном дворике перед началом. Могла ли выронить? Невозможно. Она не подходила даже близко к служебному входу актёрского блока. Кто-то подобрал её тогда. Или… вытащил из её кармана в толчее после спектакля. И теперь положил сюда.

«Журналистка была здесь ночью».

Фраза прозвучала у неё в голове с такой ясностью, будто её кто-то произнёс вслух. Алиса резко обернулась. Лена стояла в дверях, разговаривая по телефону, и не смотрела на неё. Но в зеркале Алиса увидела отражение коридора. Там, в полумраке, спиной к ним, неподвижно стоял осветитель, тот самый пожилой мужчина, с которым она безуспешно пыталась заговорить вчера. Он словно проверял лампы в бра, но его поза была слишком напряжённой. И в тот момент, когда взгляд Алисы в зеркале встретился с его отражением, он, не поворачивая головы, медленно, почти незаметно покачал ею. Не в знак приветствия. Это было предостережение. Или констатация факта: я тебя вижу.

— Алиса, всё в порядке? — Лена закончила звонок и взглянула на неё. — Вы побледнели.