Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 22)

— Опять твои прекрасные формулировки. «Пока погода». А что потом?

— Потом будет видно, — сказал Артём. — Привыкай. В горах никогда нельзя сказать «это надолго». Можно только сказать «это сейчас».

Нина потянулась к котелку, проверяя, осталось ли ещё немного тёплого на ночь — вода была почти холодной, но пить можно. Тимур уже заметно клевал носом, голова его то и дело падала на грудь, но он упрямо держался, боясь первым признать сонливость — ему всё ещё казалось, что он должен быть сильнее всех, чтобы оправдать своё место в группе. Саша улёгся ниже, натянув воротник повыше, и через минуту уже дышал ровно, как человек, который умеет засыпать по команде. Семён закрыл глаза, однако по лицу было видно, что он ещё не спит — слишком напряжены скулы, слишком часто вздрагивают веки.

Только Вера и Артём всё ещё не отпускали этот разговор окончательно, будто чувствовали: в такие вечера люди говорят больше правды, чем потом сами готовы помнить. А может быть, они просто оба были из тех, кому трудно засыпать, когда в голове остаются незаконченные мысли.

— Знаешь, что странно? — сказала Вера тихо, почти только ему, повернув голову так, чтобы остальные не слышали.

— Что? — спросил Артём, тоже понизив голос.

— Никто не сказал, что идёт ради славы. Никто не сказал: «Я хочу, чтобы мое имя знали». Никто не сказал: «Я хочу вернуться героем».

— Мы не такие красивые люди, — ответил Артём. — Слишком много знаем, как пахнут мокрые портянки.

— И никто не сказал, что идёт ради отметки, значка, отчёта, разряда. Ради того, что можно показать в клубе и положить в папку.

— Потому что ради них далеко не уйдёшь, — сказал Артём. — Ради значка можно съездить в Карпаты летом. А на север зимой идут не за этим.

Она немного улыбнулась — той тихой, почти грустной улыбкой, которая появляется, когда человек понимает, что его мысли разделяют.

— Значит, все пришли сюда за чем-то, что нельзя показать на бумаге? Нельзя взвесить, нельзя измерить, нельзя положить на стол и сказать: «Вот, я это сделал»?

— Почти всё важное такое, — сказал Артём. — Дружбу нельзя показать на бумаге. Любовь нельзя. Смысл нельзя. Горы нельзя. Ты либо был там, либо нет. И никакая бумага этого не заменит.

Он сказал это просто, без пафоса, как говорят о погоде или о завтрашнем маршруте. И от этой простоты Вере снова стало тревожно — не из-за слов, а из-за того, как легко здесь, на склоне, в тесноте палатки, всё становится ясным. Внизу такую фразу пришлось бы объяснять, защищать, уточнять, подбирать другие слова, потому что простые звучали бы или высокопарно, или смешно. А здесь легла на место сразу, как кружка в ладонь — тепло, тяжело, правильно.

Один за другим они затихали.

Разговор не закончился — просто растворился в усталости, как растворяется в темноте след от голоса, если больше не поддерживать его следующей фразой. Тимур всё-таки уснул первым, сидя почти вертикально, прислонившись к рюкзаку, и голова его медленно заваливалась набок, пока Нина, едва улыбнувшись, не подтолкнула его лечь нормально. Юра ещё что-то пробормотал насчёт того, что в случае его геройской гибели редакцию боевого листка следует торжественно передать Вере с правом переименования в «Вечерний труп», но уже на середине фразы сам понял, что засыпает, и замолчал. Олег долго ворочался, перекладывая вещи, поправляя спальник, как будто даже ко сну хотел подойти организованно, по всем правилам. Саша дышал ровно и глубоко, и его дыхание было самым спокойным звуком в палатке. Семён лежал неподвижно, но его глаза в темноте поблескивали — он не спал, просто смотрел в потолок, и неизвестно, о чём он думал. Лев, казалось, уснул сразу, как только закрыл глаза, — он умел это делать, отключаться по команде, экономя силы.

Только Артём ещё не спал.

И Вера тоже.

Снаружи всё так же шёл ветер.

Не бешеный. Не угрожающий. Просто настойчивый — как человек, который не повышает голоса, но и не уходит, потому что ему нужно сказать что-то важное. Он тёрся о склон, о ткань палатки, о слежавшийся снег, будто напоминал о себе не силой, а постоянством. В такие часы особенно ясно чувствуешь: гора не делает ничего специально. Она не злится, не ждёт, не предупреждает, не мстит. Она просто есть. И человек рядом с ней всегда временный.

Вера подумала, что каждый сегодня назвал свою причину идти дальше. Почти все сказали правду — или очень близко к ней. Но никто не произнёс самого простого: что, кроме цели, кроме вершин, кроме личного смысла, им всем нужно ещё и вернуться. Как будто это подразумевалось само собой и потому не нуждалось в словах. Как будто само слово «поход» уже включало в себя и дорогу туда, и дорогу обратно.

А может быть, именно такие вещи люди и не любят называть вслух. Потому что стоит произнести «я хочу вернуться» — и сразу становится понятно, что вернуться можно и не успеть.

Она закрыла глаза, слушая дыхание других — ровное, успокаивающее, живое.

В палатке было тесно, тепло и почти спокойно.

И всё же после этого разговора каждый словно лежал чуть отдельно — не враждебно, не далеко, а просто со своим собственным ответом в темноте. Со своей причиной, которую он нашёл или не нашёл, со своим страхом, который признал или спрятал.

А склон снаружи слушал ветер.

И ветер не обещал ничего.

Глава 8. «Подход к горе»

Утро наступило как обычно, без мягкости.

Не было той короткой милости, которая иногда случается в походе после тяжёлого вечера, когда человек просыпается и на несколько минут верит, что мир всё же решил не быть к нему слишком суровым. Здесь всё началось сразу с ветра. Он не бил по палатке яростно, не рвал ткань, не выл по-звериному — просто не прекращался ни на секунду. Его постоянство и было самым неприятным. Казалось, ночь не прервала его, а всего лишь прикрыла темнотой, и теперь он снова стоял рядом, терпеливо ожидая, когда люди выйдут наружу.

Артём выбрался первым, как и всегда. Он отстегнул полог, придерживая его рукой, чтобы ветер не вырвал, и шагнул в серый, размытый свет. Снег под ногами был плотным, выдутым до твёрдой корки — лыжи оставляли на нём едва заметный белый след, который тут же начинало заметать. Палатка стояла надёжно, оттяжки держали, но вокруг неё всё выглядело будто суше и строже, чем накануне. Лес остался далеко внизу и уже не воспринимался чем-то близким. Там, где вчера ещё можно было мысленно провести границу между «защитой» и «открытым местом», сегодня этой границы не было. Был только склон, свет и небо, переходящее в снег почти без различия — настолько ровное, что глаз не мог найти точку опоры.

Артём посмотрел вверх.

Гора не производила того впечатления, которого ждут от слова «гора». Она не нависала, не давила величием, не казалась неприступной крепостью из книжных картинок. Наоборот — в её форме было что-то спокойное, почти простое, какая-то будничная тяжесть, как у старого, много видавшего человека. Именно такая простота часто обманывает людей сильнее всего. Когда опасность выглядит грозной, её уважают, к ней готовятся, её боятся правильно. Когда она выглядит буднично, к ней начинают относиться как к задаче — и это первая ошибка, которую горы прощают редко.

Сзади вышел Лев, придерживая воротник рукой, чтобы ветер не задувал за шиворот. Он постоял рядом, щурясь, и сказал коротко:

— Плохо?

— Пока нет, — ответил Артём, не оборачиваясь.

— Но?

— Но лучше не станет.

Лев кивнул, будто этого и ожидал. Он не задавал лишних вопросов — за годы походов у них с Артёмом сложился тот особый язык, на котором говорят не словами, а паузами, взглядами, тем, как человек стоит и куда смотрит.

— Значит, идём без лишних надежд, — сказал Лев.

— Это и есть лучший способ идти.

Остальные поднимались неохотно. После вчерашнего разговора — долгого, почти исповедального, когда каждый вытаскивал из себя то, о чём обычно молчат, — каждый словно проснулся чуть более внутри себя, чем обычно. Такие разговоры сближают, но они же и оставляют осадок: человек становится уязвимее на следующий день, потому что слишком многое сказал вслух.

Даже Юра поначалу молчал, что уже само по себе выглядело почти погодным явлением. Он выполз из палатки последним, красный, заспанный, с непослушными после сна пальцами, и долго возился с креплениями, не издавая ни звука.

Нина быстро разливала чай по кружкам, следя за руками, лицами, мелочами: кто как двигается, кто не до конца проснулся, кто слишком долго сидит неподвижно, кто старается казаться бодрее, чем есть на самом деле. В походе подобные утренние признаки значат не меньше карты. По тому, как человек надевает варежки, можно понять, хватит ли у него сил на сегодняшний переход. По тому, как он пьёт чай — торопливо или вдумчиво, — можно угадать, боится он предстоящего дня или просто устал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.