Татьяна Осина – Ночь на перевале (страница 21)

— Наконец-то по-человечески. А то я уже испугался, что ты сейчас начнёшь про общественную пользу.

— Не радуйся, — сказал Артём. — Это не отменяет маршрут. И не отменяет того, что завтра мы встаём в шесть.

— Тиран, — вздохнул Юра. — Но честный.

— И всё-таки, — сказал Тимур, который всё это время внимательно слушал, переводил взгляд с одного говорящего на другого, — у каждого выходит почти одно и то же. Мы все говорим разными словами, а смысл... он один.

— Нет, — возразил Олег. — Слова разные. И смыслы разные. Ты просто слишком молод, чтобы их различать.

— А ты слишком стар, чтобы их не путать, — парировал Тимур, и впервые в его голосе прозвучала та уверенность, которая бывает, когда человек защищает не только свою правоту, но и свою молодость.

— Слова — да, — сказала Вера, примиряя их. — А смысл всё равно похож. Все мы ищем одного — места, где мы настоящие.

Тимур пожал плечами, но на этот раз не от стеснения, а потому что сам ещё удивлялся собственным мыслям.

— Будто все здесь не за горами. А за тем, чтобы стать... ну... не лишними. Чтобы понять, что ты кому-то нужен. Не для дела, не для галочки, а просто — нужен.

Никто не засмеялся.

Даже Юра.

Потому что Тимур попал в точку. В ту самую, о которой каждый думал, но никто не решался сказать.

Печка дала слабый красноватый отблеск — последние угли тлели, отдавая тепло, которого хватит ещё на час, не больше. На секунду лица в палатке будто приблизились друг к другу, вынырнули из полумрака яснее обычного, и каждый увидел других такими, какие они есть — не героями, не чудаками, не попутчиками, а просто людьми, которые зачем-то пошли на север и теперь лежали в тесной палатке, слушая ветер.

В такие мгновения особенно сильно чувствуется странная походная близость: люди ещё не знают друг о друге всего — не знают, кем они станут через год, через десять лет, кого похоронят, кого потеряют, — но уже знают что-то более важное, чем многие знакомые внизу за годы совместной работы или соседства. Знают, как другой дышит во сне. Как он молчит, когда больно. Как он смотрит на трудный подъём — с ужасом или с азартом.

— А чего вы боитесь? — вдруг спросила Вера.

Вопрос прозвучал так просто, что сначала показался почти продолжением предыдущего разговора. Но после него воздух в палатке изменился — стал плотнее, тяжелее.

Юра тихо присвистнул.

— Так нечестно. Это уже допрос с пристрастием. Надо было предупреждать.

— А всё остальное что было?

— Литературный вечер. Исповедь творческой интеллигенции.

— Тогда продолжим, — сказала Вера. — Теперь про страхи.

Нина первой покачала головой — не отказываясь, а собираясь с мыслями.

— Не «чего». «Кого». Я боюсь подвести. Не провалиться под снег, не замёрзнуть, не сломать лыжу. А именно подвести. Чтобы из-за меня кто-то пострадал. Или чтобы на меня положились, а я не справилась.

— Это одно и то же, — заметил Лев. — Подвести и пострадать.

— Нет, — сказала Нина твёрдо. — Если с тобой что-то случается — это одно. Ты сам отвечаешь за себя. А если из-за тебя хуже становится другим — совсем другое. Это тяжелее. Потому что чужую боль чувствуешь острее, чем свою.

Саша коротко кивнул, не открывая глаз.

— Да, — сказал он. — Это точно.

Олег долго молчал, перебирая в руках какую-то верёвочку, которую достал из кармана. Потом сказал, глядя в огонь печки:

— Я боюсь дурной случайности. Не ошибки — ошибку можно исправить, из неё можно выучить урок. Не сложности — сложность можно преодолеть. Не холода — к холоду можно привыкнуть. А именно случайности. Когда всё сделал правильно, всё рассчитал, всё предусмотрел, а выходит всё равно не так. Потому что где-то сошла лавина, или треснул лёд, или ветер переменился в ту самую минуту, когда ты вышел на склон.

Юра посмотрел на него внимательнее, чем обычно — не с насмешкой, а с той серьёзностью, которая иногда проступала в нём, когда он забывал играть роль.

— Ты об этом часто думаешь?

— Достаточно, — сказал Олег. — Особенно ночью. Когда уже всё сделано, а спать не идёт.

— Утешил, ничего не скажешь.

— Я и не нанимался утешать. Я нанимался считать километры и проверять крепления.

Тимур потёр ладони — они всё равно оставались холодными, несмотря на печку.

— А я... — он замялся, подбирая слова. — Я боюсь оказаться слабее, чем кажусь. Не другим — себе. Чтобы внутри, в решающий момент, что-то щёлкнуло, и я понял: не могу. И всё.

— Всем кажется, что они крепче, чем есть, — сказал Лев. — Это нормальная болезнь молодости. Организм не знает своих пределов, пока в них не упрётся.

— А потом проходит?

— Иногда вместе с молодостью, — ответил Лев, и в его голосе не было ни жестокости, ни иронии — только спокойная констатация, от которой почему-то стало теплее.

Юра лёг на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на остальных с видом человека, который собирается сказать нечто неожиданное даже для самого себя.

— Ну а я боюсь скуки, — сказал он с нарочитой лёгкостью, но в глазах его уже не было прежнего веселья.

Нина закатила глаза.

— Конечно. Человек, который боится скуки больше, чем холода. Это в тебе есть.

— Нет, правда, — сказал Юра, и вдруг в его голосе пропала вся игривость. — Только не той скуки, про которую все думают. Не «нечего делать» и не «надоело одно и то же». Я боюсь прожить как будто ничего и не было. Чтобы потом, в старости, нечего было вспоминать. Чтобы годы прошли ровно и правильно, без риска, без ветра, без ночей в палатке, когда спишь в обнимку с чужим рюкзаком. А внутри — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Лучше уже мороз, тяжёлый рюкзак и ваши ужасные лица, чем эта пустота.

— Спасибо, — сказала Вера. — За комплимент.

— Это комплимент в высшей форме, — ответил Юра. — Высшей, на какую я способен.

Семён негромко хмыкнул — это был почти смех, настолько редкий, что все обернулись.

— Нет, — сказал он. — Но близко. Очень близко.

Все снова улыбнулись. Даже разговор о страхе не смог удержаться в полной серьёзности, потому что рядом с такими людьми серьёзность всё равно искала выход в шутку. И, может быть, именно поэтому не разрушала, а держала — как костёр, который горит не только за счёт дров, но и за счёт воздуха, которым его питают.

— А ты? — спросил Артём Веру. — Ты спросила всех, а про себя забыла.

Она уже знала, что её спросят — он всегда задавал этот вопрос в конце, когда остальные уже выговорились, — но всё равно не была готова.

— Я боюсь, — сказала она медленно, глядя на свои руки, лежащие на коленях, — что когда всё кончится, это окажется меньше, чем мне сейчас кажется.

— Поход? — уточнил Тимур.

— Не только поход, — сказала Вера. — Любое большое дело. Любой человек. Любая близость. Бывает ведь так: пока идёшь к чему-то — оно огромное, заполняет всё, смысла ради него можно терпеть холод, усталость, боль. А потом доходишь, смотришь и понимаешь, что половину величины придумал сам. Что на самом деле это было просто... просто. И тогда внутри остаётся пустота. Не от потери, а от того, что ты сам себя обманул.

— С горами так не будет, — сказал Тимур убеждённо, с той горячностью, которая бывает только у очень молодых. — Горы — они настоящие. Их не придумаешь.

— С горами, может, и нет, — согласилась Вера.

— А с людьми? — тихо спросил Юра, и в этом «тихо» было больше, чем в любом его громком слове за весь вечер.

Вера посмотрела на него — прямо, без защиты, без привычной полуулыбки — и не ответила.

От этого молчания всем стало немного неловко, но по-хорошему — как бывает, когда кто-то случайно касается правды слишком близко, и все чувствуют: вот оно, главное, о чём не говорят вслух.

Снаружи ветер усилился. Не резко, не страшно — не было в нём той ярости, которая заставляет цепляться за оттяжки и молиться, чтобы палатку не сорвало. Но достаточно, чтобы полог несколько раз подряд коротко, тревожно хлопнул, будто кто-то нетерпеливо хлопал в ладоши. Артём поднял голову. Лев тоже. Они обменялись тем мгновенным взглядом, в котором не было тревоги, только привычный учёт обстоятельства — холодный, профессиональный.

— Усиливается, — сказал Олег, который тоже услышал.

— Слышу, — ответил Артём.

— Это плохо?

— Это пока погода. — Артём помолчал, прислушиваясь. — Пока просто погода. Будем смотреть.

Юра вздохнул — тяжело, по-настоящему, без всякой театральности.