Татьяна Осина – Город за воротами (страница 4)

— Всё, — сказал Косой. — Пошли.

Они ушли по штреку, идущему к основной магистрали. Вентиляционная струя здесь была сильнее, привычнее — воздух тянул, как тянет сквозняк в подъезде. Дышать стало легче. Но вкус во рту не уходил. Он держался ровно, как тихая музыка, которую слышишь не ушами.

Саня шёл рядом с Косым и вдруг сказал, почти виновато:

— Я же не специально.

— Я знаю, — ответил Косой.

Ему хотелось сказать ещё: “в шахте никто не специально”. Но он не сказал. Потому что в шахте важнее не “кто виноват”, а “что теперь”.

Первые минуты ничего не менялось. Обычная выработка: влажный камень, лоток у стены, по которому собиралась вода, и редкие лужи, где отражался свет ламп.

Потом Косой заметил, что лоток у стены стал другим.

Вода в нём была всегда — тонкой лентой, привычной, как дыхание. Но теперь она не просто текла. Она словно держала тепло. Не горячее — просто слегка тёплое, не по шахтному. И где-то в глубине ленты мелькнуло то самое молочное, будто река из провала догнала их по своим, невидимым ходам.

— Стоять, — сказал Косой.

Бригада остановилась.

Саня наклонился первым — и тут же отпрянул, как от живого.

— Видишь? — прошептал он.

Косой видел. В воде, между темными разводами, шла белёсая взвесь. Она не перемешивалась сразу, не исчезала — она тянулась тонкой полосой, как нитка. И иногда эта нитка вспыхивала слабым светом.

— Это уже сюда пришло… — Илья проглотил слюну. — Как?

Пётр ответил вместо Косого, спокойно, как на уроке:

— Вода в шахте всегда находит дорогу.

Он сказал это без мистики — как факт. В шахтах воду специально направляют в канавы/лотки, чтобы она стекала к водосборникам, откуда её откачивают насосами дальше. Косой услышал в этом предложении самое важное слово: “откачивают”.

Если это попало в лоток — значит, оно попадёт туда, куда уходит вся шахтная вода. В водосборник. В насосную. И дальше — куда скажет система.

Система, которая не умеет чувствовать вкус во рту. Которая умеет только перекачивать.

— Не лезем руками, — сказал Косой. — Ничего не трогаем. Идём к околоствольному. Докладную — сразу.

Саня кивнул слишком быстро. У него в глазах была не паника, а попытка быть полезным.

— А если это… ну… — начал Илья и замолчал.

Косой не ответил. Он тоже думал “если”. Если это газ. Если это химия. Если это какая-то дрянь, которую лучше не называть. Но произнесённое вслух “если” становилось реальным. А реальности им и так хватало.

Они пошли дальше.

Чем ближе к основной магистрали, тем больше было воды. Лужи на стыках, мокрые потёки по стене, тонкие ручейки, которые стекали в общий лоток. И в какой-то момент Косой понял, что белёсая взвесь теперь не отдельной полосой — она будто распадается на мелкие точки. На хлопья. На что-то, что похоже на молоко, разбавленное до невидимости.

— Чуешь? — спросил Саня тихо.

— Чую, — сказал Косой.

Зуд под воротником вернулся, как память. И привкус стал сильнее.

Они вышли к участку, где слышно было насосную — не саму, а её гул, далёкий, постоянный. Насосы в шахте не “работают”, они “живут”: качают то, что неизбежно, чтобы шахта могла делать вид, будто она сухая. Косой остановился на секунду и посмотрел на лоток, уходящий вниз по уклону.

Вода шла туда.

И свет в ней теперь не казался случайным. Он казался направлением.

Пётр, будто читая его мысли, сказал:

— Если оно дошло до водосборника, назад не вернёшь.

Косой сжал зубы.

— Значит, будем делать как положено, — сказал он наконец. — Только быстро.

Он повернул бригаду к стволу.

И в этот момент в лужице у стены — совсем маленькой, размером с ладонь — белёсая точка вдруг вспыхнула ярче, чем раньше, и погасла. Как будто кто-то подал сигнал. Не им — воде.

А вода, как всегда, пошла дальше.

Глава 4. Горький чай

Наверху всегда пахло так, будто шахты не существует.

Холодным воздухом, мокрым асфальтом, дымом из печных труб на окраине — и ещё чем-то домашним, простым: жареным луком, стиральным порошком, дешёвым кофе из ларька у остановки. Город умел делать вид, что у него есть небо. Даже когда под ним работала тьма.

Косой вышел из проходной последним. Он всегда выходил так — чтобы убедиться, что вышли все. Пётр шёл впереди, чуть сутулясь, как после любой смены. Саня шёл сбоку и молчал — слишком долго молчал для себя. Илья пытался вести себя нормально, но “нормально” у него получалось как у новичка: через усилие.

— Горло дерёт, — сказал Саня, наконец не выдержав. Сказал тихо, словно признался в слабости.

— Пыль, — сразу ответил Бурый. Это слово здесь было универсальным оправданием всему: кашлю, усталости, нервам, плохому сну. Пыль объясняла жизнь проще, чем правда.

Косой почувствовал, что у него тоже першит. Не больно — неприятно, как от сухого воздуха или от разговоров на морозе. Он кашлянул раз, чтобы проверить, не покажется ли в кашле что-то лишнее. Ничего не показалось. Только сухой звук.

— Пыль, — повторил он, не потому что был уверен, а потому что так было безопаснее.

Про пыль говорили все. Пыль действительно умеет раздражать горло и вызывать кашель, и шахтёры к этому привыкли настолько, что иногда не считали симптом симптомом. Если назвал это пылью — значит, не надо идти к врачу, не надо писать заявление, не надо звонить начальнику участка и слышать в ответ усталое: “ну а чего вы хотели”.[blackpantera]

Дома у Косого было тихо. Жена ещё спала — смены всегда ломали ритм семье так же, как ломали ритм телу. Он снял куртку, поставил сапоги у двери и прошёл на кухню. На столе стоял чайник, рядом — чашка. Всё было приготовлено заранее, как забота без слов.

Косой налил себе воды из-под крана, поставил чайник. Вода пошла ровно, прозрачная. Никаких нитей, никакого света. Обычная.

И всё же он поймал тот самый привкус — сладковатый и чужой. Не сразу, не резко. Как будто вкус появлялся не на языке, а где-то за ним, ближе к горлу.

Он выключил воду раньше, чем надо, и несколько секунд стоял, слушая, как в трубах уходит остаток. Потом поднял чайник и, не глядя, поставил на плиту.

“Устал,” — сказал он себе.

Это было второе универсальное слово после “пыль”.

Пока чайник нагревался, Косой прошёл в ванную, открыл кран, умылся. Вода была холодная, привычная. Он смотрел на своё лицо в зеркале: чёрные тени под глазами, узкие губы, кожа будто светлее, чем вчера — но это тоже можно было списать. На лампу. На усталость. На зиму.

Он почесал шею под воротником, и зуд отозвался слабым, но настойчивым теплом, как память.

На кухне чайник закипел. Косой насыпал заварку, налил воды, сел. Первый глоток был горьким. Не потому что чай крепкий — потому что горло было раздражено. Горечь цеплялась за слизистую, как песок.

Он сделал второй глоток. Третий. “Пройдёт,” — подумал он.

В соседнем подъезде в это же время Валя — мать двоих детей — ставила на стол овсянку. Она налила кипяток в кружки, бросила пакетики чая и сказала, как всегда:

— Дуйте, пока не остыло.

Дочь сморщилась.

— Горько.

— Это чай, — отмахнулась Валя. — Не конфеты.

Сын кашлянул и быстро прикрыл рот ладонью, будто его можно было наказать за кашель. Валя взглянула на него и сказала мягче:

— Ты чего?