Татьяна Осина – Черная орхидея (страница 7)

– Соучастником чего, интересно? – протянула она, играя бокалом, наблюдая, как тягучие «ножки» вина стекают по стенкам. – Того, что моя инфантильная, вечно недовольная сестрёнка решила поиграть во взрослые, опасные игры с чужими, очень дорогими игрушками и, как любой дилетант, естественно, проиграла? И теперь ищет, на кого бы свалить последствия своей глупости?

Ганин бесшумно, с кошачьей грацией поднялся с кресла. Его дорогой, идеально сидящий костюм не издал ни шелеста, не образовал ни одной лишней складки. Он сделал несколько шагов вперёд, сократив дистанцию, но не вторгаясь в личное пространство. Рассчитано.

– Андрей Викторович, – сказал он мягко, почти отечески, с лёгким укором в голосе, будто обращаясь к непослушному, но способному ученику. – Вы, по всей видимости, зашли уже слишком глубоко в воду, в которой не стоило бы даже мочить ноги. Вы плаваете на глубине, где давление может раздавить гораздо более крепкие субмарины. Мы – разумные люди. Мы можем сделать вид, что вы ничего лишнего не видели, ни о чём не догадываетесь. Вы просто вернёте девушку. Туда, где ей положено быть. Мы закроем этот нелепый, затянувшийся вопрос тихо и аккуратно. И вы… вы уйдёте отсюда живым. И что немаловажно – целым. Насколько это вообще возможно в данной ситуации.

– А если нет? – спросил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь разглядеть в их каменной неподвижности хоть какую-то трещину, намёк на сомнение или эмоцию. – Если я откажусь играть по вашим внезапно изменившимся правилам?

Вера вдруг сорвалась с места. Стремительно, как пантера, она подошла ко мне вплотную, так близко, что я почувствовал тепло её тела и запах дорогого, удушающе-сладкого парфюма, окутавшего меня густым, дурманящим облаком. Как тогда, в полумраке ночного клуба, но теперь без намёка на флирт. Только угроза.

– Тогда, – прошептала она так, что услышал, наверное, только я, а её губы почти, почти коснулись моего уха, посылая по спине холодные мурашки, – ты узнаешь маленький секрет. У орхидеи, которую так боготворят за нежность и изысканность, есть не только хрупкие лепестки. У неё есть крепкие, цепкие, удушающие корни. И есть яд. Очень медленный, почти неощутимый вначале, но смертельный и… невероятно изысканный. Ты будешь чувствовать, как он разливается по твоим венам, и ничего не сможешь с этим поделать.

И в этот самый, выверенный до миллисекунды момент, будто по сигналу невидимого режиссёра этой мрачной пьесы, в кармане моей старой куртки, небрежно брошенной на стул у двери, что-то ожило. Завибрировало. Один раз. Коротко, резко, как судорога умирающего насекомого. Пауза. Затем снова. Настойчивее. Это был старый телефон. Сообщение. Я знал, от кого, даже не видя экрана. Не нужно было. Всё и так было понятно.

Я мысленно, с пугающей чёткостью, увидел зелёные буквы, горящие на том крошечном, потёртом экране в мытищинской студии, в той серой, душной норке: «В подъезде кто-то ломится. Их несколько. Они знают адрес. Торопись. Или уже не торопись.»

И в этот миг все иллюзии, все полутона, все возможности для манёвра рухнули. Мышиная возня закончилась. Теперь выборов, по сути, не оставалось. Их и не было с самого начала. Аукцион, на который меня пригласили в качестве статиста, официально и с треском перешёл в свою финальную, силовую, кровавую стадию. Оставалось только одно – решить, хотя бы для себя, кто в итоге станет товаром, а кто, ценой неимоверных усилий и, возможно, собственной души, попытается выйти из этого зала если не победителем, то хотя бы живым. И я уже чувствовал, как в пальцах, сжатых в кулаки, нарастает та самая холодная, ясная, спасительная злость, о которой говорила Ася.

Глава 6. Орхидея сломана

Тишина в гостиной Веры была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, впитавшей в себя запах дорогого парфюма, старинного дерева и ледяного высокомерия. Вера смотрела на меня не как на человека, а как смотрят на вещь, на инструмент, который вдруг, к всеобщему недоумению, решил проявить собственную волю, затупиться в самый неподходящий момент. Её взгляд, обычно томный и играющий, сейчас был лишён всякой игры. Это был взгляд оценщика, холодно и быстро прикидывающего стоимость ущерба и затраты на ремонт или утилизацию.

Ганин стоял рядом, чуть в стороне – не явная, кричащая угроза, а её спокойное, элегантное оформление. Дорогая, идеально отглаженная рубашка, безупречный покрой пиджака, скрывающего очертания тела. Спокойный, почти гипнотический голос, под который хочется уснуть и согласиться с чем угодно. Правильные, выверенные слова, упакованные в обёртку здравого смысла. Он был воплощением той силы, которая не кричит, потому что её услышат и так; которая не угрожает напрямую, потому что её угрозы – это законы физики, действующие неотвратимо, как сила тяжести.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, Андрей, – сказала Вера, и в её голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая усталость, усталость от необходимости объяснять очевидное. – Ты видишь какую-то драму, благородное спасение. А я вижу дыру в бюджете, в репутации, в том хрупком равновесии, которое держит на плаву очень многое. Я пытаюсь эту дыру аккуратно, тихо закрыть. А ты своим неуклюжим любопытством только расширяешь её. Ты ломишься в закрытую дверь, не понимая, что за ней – обрыв.

– Интересная метафора, – отозвался я, заставляя себя дышать ровно. – Только непонятно, дыра – это твоя собственная сестра, которую я нашёл в бетонном подвале, привязанную к трубе? Или дыра – это человек, который её там держал, и чьё существование теперь… неудобно? Которого тоже нужно «аккуратно закрыть»?

Её лицо, обычно столь безупречно контролируемое, на миг дрогнуло. Не вся, а лишь тонкая, выщипанная дуга левой брови. Подернулась и замерла, как струна после случайного прикосновения. Этого было достаточно. В этой микроскопической судороге я прочитал больше, чем в десятке её красивых фраз. Я попал в точку.

– Андрей, – мягко, почти ласково вмешался Ганин, делая едва заметный шаг вперёд, как опытный переговорщик, разделяющий дерущихся. – Давайте опустим эмоции на уровень ниже. Они затуманивают суть. Вы – профессионал. Мы наняли вас как профессионала для конкретной, чёткой задачи: найти и вернуть Асю Фёдоровну. Вы блестяще справились с первой частью. Теперь завершите вторую. Верните её. И тогда все стороны останутся… если не довольны, то удовлетворены. Баланс будет восстановлен. Ваш счёт будет оплачен с существенным бонусом за оперативность и… за молчание.

Он говорил так разумно, так убедительно, что на секунду в голове мелькнула абсурдная мысль: а что, если они правы? Что если это и есть самый простой и чистый выход?

Но я вспомнил глаза Аси в тусклом свете подвальной лампочки. Не тогда, когда она целовала меня, а раньше – когда она просто смотрела в стену, отключившись от реальности. Взгляд животного, которое знает, что его ведут на убой.

– Ася, – сказал я, и мой голос прозвучал резко, режу тишину, – боится вас. Сильнее, чем того человека в подвале. Похититель мог забрать её свободу. Вы… вы собираетесь забрать что-то большее. И она это знает.

Вера замерла на мгновение, а потом медленно, как хищница, оценивающая дистанцию до прыжка, подошла ближе. Она вошла в моё личное пространство, нарушив все неписаные границы. Я почувствовал тепло её тела, уловил каждый нюанс её сложного, тяжёлого аромата. Её голос опустился до опасного, интимного шёпота, предназначенного только для моих ушей.

– Она боится не меня, глупыш. Она боится последствий. Своей глупости, своих амбиций, своего желания поиграть в игры, правила которых ей никогда не понять. Как, впрочем, и ты. Ты просто ещё не дошёл до той черты, где понимаешь, что уже подписался под всем этим. Своим любопытством. Своим… благородным порывом. Ты уже в долгу. И счёт будет предъявлен.

В этот момент, будто подтверждая её слова, в кармане моей куртки, на стуле у двери, снова заходило, задергалось в немой агонии. Вибрация. Короткая, отрывистая серия импульсов. Второе сообщение. Телефон, старый и глупый, не умел скрывать свою тревогу. Он просто звенел тихим, назойливым звоном внутри ткани.

Ганин, с его дотошным вниманием ко всему, заметил. Его взгляд, скользящий по мне, на секунду задержался на груде тряпья на стуле, затем вернулся к моему лицу. В его карих, непроницаемых глазах что-то промелькнуло – не тревога, а скорее лёгкое, научное любопытство.

– Вас что-то отвлекает, Андрей Викторович, – констатировал он. Не вопрос. Констатация. – Получили важное известие?

Я почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пронзительной иглой пробежал холодный, липкий ток страха. Но вместе с ним пришла и ярость. Глухая, слепая, отчаянная ярость загнанного в угол зверя, который уже не ищет выхода, а готов рвать зубами всё, что попадётся.

Я улыбнулся. Широко, неестественно, обнажив зубы. Так улыбаются люди, у которых внутри полыхает пожар, а снаружи – только эта странная, жутковатая гримаса.

– Да, Дмитрий Сергеевич, – сказал я с фальшивой, почти панибратской лёгкостью. – Получил. Можно сказать, счёт. Счёт за ваш… необыкновенный сервис. И, знаете, сумма астрономическая.

Не дожидаясь ответа, реакции, разрешения, я резко развернулся на каблуке и направился к выходу. Шагнул к двери, к своей куртке. Из периферийного зрения я увидел, как огромный, молчаливый охранник у двери кабинета Веры мгновенно напрягся, его плечи развернулись, блокируя проход. Он был как скала. Непробиваемая.