Татьяна Осина – Черная орхидея (страница 6)

– Я поеду к Вере, – объявил я, не глядя на Асю, пряча телефон во внутренний карман джинсов.

Она вскочила с матраса, как от мощного толчка тока, её лицо исказила смесь ужаса и ярости.

– Это чистое, беспримесное самоубийство! Ты что, совсем рехнулся? Она тебя сдаст в первую же секунду, не моргнув глазом! Или Ганин при тебя же и воспользуется, как консервным ножом! Ты для них уже не частный детектив, ты – проблема, которую нужно устранить!

– Мне нужно услышать её версию из её же собственных уст, увидеть её глаза в этот момент, – ответил я, автоматически проверяя обойму в пистолете, щёлкая затвором. Звук был сухим, металлическим, деловым. – И, что в сто раз важнее, мне нужно увидеть, кто стоит рядом с ней сейчас. Кто дышит у неё за спиной. Кто настоящий кукловод в этой кукольной пьесе. Если я не вернусь через шесть часов, если я просто исчезну – у тебя есть этот номер. – Я продиктовал цифры, заставляя её повторить их трижды. – Звони. И говори только одну, чёткую фразу: «Орхидея сломана». Больше ни слова. Поняла? Повтори фразу.

Она повторила монотонно, без выражения, как заклинание, выученное на незнакомом, мёртвом языке. И вдруг, на последнем слове, сделала резкий, стремительный шаг ко мне через всю комнату. Оказалась слишком близко. На расстоянии дыхания. Я почувствовал лёгкий, чистый запах её кожи – дешёвое мыло и что-то ещё, горькое и тёплое, базовый запах страха, который не скрыть никакими духами.

– Ты правда думаешь, что делаешь это из благородства? – прошептала она так тихо, что я скорее прочитал её слова по движению губ, чем услышал. – Из какого-то старого, рыцарского долга перед призраками прошлого? Или… или тебе просто нравится быть рядом с опасными женщинами? Чувствовать их тепло, их близость, и при этом знать, понимать каждой клеткой, что в любой момент это тепло может превратиться в ожог, а близость – в смертельную хватку? Это твой способ чувствовать себя живым?

Я не успел найти ответ – ни честного, ни лживого. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Ася подняла руку – не для удара, а с какой-то странной, почти болезненной нежностью – и кончиками холодных пальцев коснулась моей щеки. Осторожно, почти невесомо, будто проверяя, живой ли я, реальный ли, или такое же призрачное видение, как и она сама. Её пальцы дрожали – мелкая, неконтролируемая дрожь, выдававшая всю её показную браваду, весь этот спектакль силы. И в эту одну, растянувшуюся до бесконечности секунду, сквозь слой усталости, грязи и взаимных манипуляций, я вдруг увидел в ней не «ключ к делу», не разменную пешку в чужой, непонятной мне игре, а просто человека. Молодую, испуганную, изломанную девушку, которую ломали не грубо, а красиво, аккуратно и со всем возможным вкусом, как дорогую, хрупкую шоколадную фигурку, наслаждаясь самим процессом.

Я взял её запястье – не грубо, не резко, но с такой недвусмысленной твёрдостью, чтобы остановить эту предательскую дрожь, чтобы обозначить границу.

– Мне нельзя этого путать, – сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, будто доносящимся из-за толстого стекла. – Нельзя путать дело и… всё остальное. Смешивать это – смертельно. Для обоих.

Она усмехнулась, уголок её рта дёрнулся в кривой, вымученной улыбке. И, как назло, прямо в её взгляде, в этой серой глубине, мелькнул тот самый вызов – яростный, отчаянный, последний. Она наклонилась. Быстро, резко, без тени сомнения. Её губы коснулись моих – сухие, прохладные, жёсткие. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это был точно направленный, рассчитанный удар. В нём не было ни капли нежности, ни намёка на связь, на желание, на что-то человеческое. Это было про власть. Про демонстрацию: смотри, даже загнанная в самый тёмный угол, прижатая к стене коленом, я всё ещё могу выбирать. Всё ещё могу действовать. Могу диктовать свои условия, пусть даже единственным доступным мне оружием остаётся моё собственное тело. Это был акт чистой, незамутнённой агрессии, мастерски замаскированный под мгновение интимности.

Я отстранился первым. На губах остался привкус – её дешёвой помады с ароматом вишни и чего-то ещё, горького, как полынь, и солоноватого, будто слёзы.

– Это было лишнее. И глупое.

– Нет, – парировала она мгновенно, не отводя взгляда ни на миг. Её глаза неестественно блестели в тусклом свете лампочки. – Это было самое полезное, что я могла сделать в этой конуре. Теперь ты будешь на меня злиться. По-настоящему. Будешь помнить этот поцелуй не как мимолётную слабость, а как откровенную провокацию. А злость, Андрей, ясная, холодная, собранная в кулак злость – она держит в живых, цепляет за реальность куда лучше, чем любая осторожность или, упаси боже, жалость. Жалость убивает. Злость – заставляет драться.

Я больше не сказал ни слова. Развернулся, схватил свою куртку со стула и вышел. Железная дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, финальным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Спускаясь по лестнице, я на секунду замер, прислушиваясь. Из-за двери донёсся тихий, но чёткий щелчок – она задвинула внутренний засов. Хорошая девочка. Во дворе, под скелетами тех же облезлых тополей, но уже в другом, более стратегическом месте, уже стояла машина. Её не было здесь десять минут назад, когда мы заезжали. Чёрная, словно вырезанная из самого сердца ночи, с глухими, непроницаемо затемнёнными стёклами и без номерных знаков спереди – только чистые, блестящие прямоугольники. Внутри, на водительском месте, сидел неясный силуэт. Он не включал свет в салоне, не курил, не двигался. Просто сидел и наблюдал. Выжидал. Контролировал.

Я сел в свою машину, стараясь двигаться спокойно, будто ничего не заметил. Поворот ключа, рёв мотора, слишком громкий в ночной тишине. Я выехал со двора, не глядя в зеркало, и направился в сторону центра. К Вере. В голове стоял низкий, неумолчный гул – но не от того странного, пустого поцелуя. От кристально ясного, острого, как удар тонкого стилета под рёбра, понимания, которое оформилось сейчас, в эту секунду: меня не втянули в расследование. Меня даже не втянули в игру. Меня втянули на аукцион, где все лоты были распроданы ещё до начала торгов, а все участники давно договорились о ценах. И главная, единственная ставка на этом аукционе была не деньги, не власть в привычном смысле. Это была сама Ася. Её молчание. Её тело. Её судьба. А я, по воле случая или чьей-то злой иронии, оказался то ли временным, ненадёжным хранителем лота, то ли одним из разменных предметов в этой тёмной сделке. Посторонним, который увидел слишком много.

У подъезда Веры, в престижном, дышащем деньгами и статусом доме в самом центре, с позолотой на карнизах и невозмутимым консьержем в ливрее и белых перчатках, меня уже ждали. Как будто моё приближение отслеживали по GPS. Охранник – крупный, с лицом, высеченным из гранита, и взглядом пустым, как у рептилии – молча кивнул, открыл тяжёлую дверь и проводил через просторный, выложенный холодным мрамором вестибюль к лифту, обитому полированным красным деревом. Подъём был бесшумным и неестественно плавным. Дверь в её апартаменты на самом верхнем этаже открылась сразу, ещё до того, как я успел поднять руку для стука, будто за ней кто-то стоял, неотрывно смотря в глазок всё это время.

Вера стояла спиной у огромного панорамного окна, за которым беззвучно плыл, переливаясь миллионами огней, огненный, холодный змей ночного города. В её тонких, изящных пальцах покачивался бокал с тёмно-рубиновым, почти чёрным вином. За её спиной, в глубине комнаты, в массивном кожаном кресле, словно на троне, сидел Дмитрий Ганин. Он не читал, не пил, просто сидел, сложив руки на животе. И смотрел на меня. Не как на живого человека, с эмоциями и мыслями, а спокойно, отстранённо, аналитически – как на цифру в ежеквартальном финансовом отчёте, которая выбивается из общего ряда и которую вот-вот придётся без сожаления подкорректировать, стереть.

– Где Ася? – спросила Вера, не оборачиваясь. Её голос был гладким, бархатистым, как поверхность дорогого, старого коньяка в хрустальном графине. В нём не было ни тревоги, ни нетерпения. Только констатация факта.

– В безопасности, – ответил я, останавливаясь на пороге, не переступая незримую, но хорошо ощутимую грань. – Пока что.

Она медленно, с театральной неспешностью повернулась. Её взгляд, всегда такой томный, насмешливый, играющий, теперь стал другим – тоньше, острее, жёстче. Он будто сфокусировался, превратился из рассеянного света в луч лазера. В лезвие бритвы, которым можно провести по коже, не оставив сначала ни царапины, но уже чувствуя обещание боли.

– Ты нарушаешь условия нашего… давай назовём это сотрудничеством, Андрей, – произнесла она, делая крошечный глоток. – Я достаточно ясно просила: найти и вернуть. Не прятать. Не перепрятывать. Не играть в свои игры.

– Условия имеют дурную привычку меняться сами собой, – парировал я, впуская в свой голос лёгкую, почти неощутимую ноту усталой иронии, – когда в процессе выясняется, что наниматель, заказчик, может оказаться вовсе не стороной, пострадавшей от преступления, а его прямым соучастником. Или даже режиссёром.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была особого свойства. Она не была пустой. Она повисла в просторной, стильной гостиной густая, тяжёлая, плотная, как смог. Как нож, замерший в самой высокой точке перед тем, как рухнуть вниз с неумолимой силой гравитации. Вера медленно, очень медленно улыбнулась. Это была идеальная, отрепетированная улыбка светской львицы, но в ней не было ни капли тепла, ни искорки живого чувства. Только холодный, полированный фарфор.