Татьяна Осина – Черная орхидея (страница 4)

– Андрей Лавров. Меня наняла твоя сестра. Вера. Я вытащу тебя отсюда.

На секунду в её глазах, этих больших, слишком ярких глазах, мелькнуло что-то похожее на облегчение, на надежду. Но оно исчезло быстрее, чем успело проявиться, сменившись знакомым уже мне презрением и горькой усмешкой.

– Вера… – Ася фыркнула, и этот звук был полон такой незамаскированной горечи, что стало ясно: их отношения – не история о любящих сёстрах. – Конечно. Она всегда «решает вопросы». Всегда знает, что лучше. А потом смотрит в глаза и говорит, что спасала. Лучше бы ты не приходил.

Я игнорировал её слова, приблизился и, достав складной нож, одним резким движением разрезал стяжки на её запястьях. Она втянула воздух, потерла покрасневшую кожу, поморщилась, но не от боли, а от чего-то другого – от осознания освобождения, которое, похоже, её не радовало.

– Ты можешь идти? Ноги не затекли? – спросил я, помогая ей подняться. Её тело было лёгким, почти невесомым.

– Могу, – сказала она, отстраняясь от моей руки. – Но не туда, куда ты думаешь. И не с тобой.

Я не успел ни уточнить, ни понять. В ту же секунду сзади, в коридоре, раздался резкий, громкий щелчок выключателя. Лампочка над нами погасла, погрузив комнату в густую, почти осязаемую тьму. И в этой мгновенной слепоте раздался голос. Спокойный, ровный, без единой ноты напряжения. Мужской.

– Лавров. Очень не люблю, когда люди трогают чужое имущество без разрешения. Это дурной тон.

Я инстинктивно повернулся, встал между Асей и дверью, выставив перед собой нож. Но видел лишь силуэт, чёрный на чуть менее чёрном фоне коридора. Сверху, с лестницы, падал рассеянный свет уличного фонаря, очерчивая высокую фигуру в длинном пальто. Человек стоял без спешки, словно наблюдал за представлением. В его руке, опущенной вдоль тела, я различил не пистолет, а что-то более тонкое, удлинённое: корпус мощного электрошокера, того типа, что используют в частной охране.

– Кто ты? – прорычал я, чувствуя, как адреналин начинает менять химию крови, затачивая края зрения.

– Назовём меня «садовником», – предложил голос из темноты. Он звучал почти интеллигентно. – Орхидеи, знаете ли, очень капризные цветы. Требуют особого ухода. Определённых условий. Без дисциплины они вянут… или дичают.

Ася встала рядом со мной, её плечо коснулось моего локтя. Она дрожала мелкой, частой дрожью, но держалась прямо, подняв подбородок.

– Он не из клуба, – прошептала она быстро, сдавленно, будто боялась, что её слова перехватят. – Он… выше. Над всем этим. Он собирает людей. Особенных, по его мнению. Как коллекцию. Сначала наблюдает. Потом приглашает. А потом… запирает.

– Зачем? – я не сводил глаз с силуэта, пытаясь угадать его первое движение.

– Потому что может, – ответил за него «садовник», сделав лёгкий шаг вперёд. Его ботинок скрипнул по бетону. – И потому что некоторые души, Андрей, на самом деле жаждут клетки. Они ищут её. Просто не всегда признаются в этом даже самим себе. Я даю им то, чего они желают в глубине. Без иллюзий.

Он сделал ещё шаг. Расстояния теперь хватило бы для броска. Я понял: дипломатии не будет. Драки не избежать. В тесном, тёмном помещении любой промах, любая потеря равновесия станет фатальной. Моё преимущество – нож и отчаяние. Его – шокер, знание территории и ледяная уверенность.

Я бросился первым. Не на него, а в сторону, пытаясь выйти из-под прямого удара, целясь в руку, держащую шокер. Мы столкнулись в полутьме, ударились о косяк двери. Воздух с грохотом выбило из моих лёгких. Он двигался слишком плавно, слишком экономично для случайного похитителя. Каждое его движение было выверенным, тренированным. Это был профессионал. Спокойный, как скальпель хирурга.

Ася закричала. Но это был не крик ужаса. Это был резкий, пронзительный звук, похожий на сигнал. На предупреждение. И в следующую же секунду, словно по этому сигналу, сверху, с первого этажа, послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, не скрываемые больше. Не один человек. Не два.

Дом не был пустым. Он просто ждал. Клетка открылась не для того, чтобы выпустить птицу. А для того, чтобы впустить нового зверя. И теперь ловушка, щёлкнув, захлопывалась окончательно.

Глава 4. Долги Веры

Мы выбрались чудом, на грани рефлекса и животной удачи. Удар локтем в горло «садовнику» был не боксёрским, а уличным, грязным – впадина под кадыком, где нервные узлы кричат громче разума. Он издал хрип, потеряв на секунду контроль, и этого хватило. Я рванулся к двери, не к выходу наверх, где уже слышались шаги, а обратно в тёмный коридор. Схватил Асю за руку – её пальцы были ледяными и цепкими, как когти птицы, – и потащил за собой. Наверху отворялись двери, голоса перекликались коротко, отрывисто, по-деловому. Не было бандитской суеты, криков «держи!» – только чёткие команды, распределение ролей. Это была не банда. Это была организация.

Вместо того чтобы лезть в лоб навстречу, я рванул в боковой проход, который заметил на подходе – узкую дверь, ведущую, как оказалось, в подсобку, а из неё – на кухню. Помещение было пустым, пахло старым жиром и одиночеством. На окне – решётка, но старая, сварная, крепившаяся на ржавые анкеры. Я схватил стул и с размаху всадил его в стекло, потом в переплет. Звон был оглушительным в этой тишине. Сразу сзади, в коридоре, кто-то резко ускорил шаги. Я выбил остатки стекла, протолкнул Асю вперёд, и мы вывалились во двор, в глубокий, холодный снег. Сзади, из темноты подвала, сверкнула дульная вспышка – один выстрел, сухой, приглушённый. Пуля ударила в кирпич над головой, осыпав нас крошкой. Не прицельно. Скорее, предупреждающий, сигнальный: «Мы видим вас. Игра в прятки окончена».

Мы поднялись, спотыкаясь, и побежали к забору. Я подсадил Асю, чувствуя, как её тело напряглось в отчаянном усилии, затем перелез сам, разодрав ладонь о неровный край металла. Сзади хлопали двери, кто-то негромко, но сочно ругался, но организованной погони на улицу не было – они не высыпали толпой, не закричали. Эта задержка, это нежелание шуметь, привлекать внимание соседей или случайных прохожих, было важнее любой погони. Ключевой знак: они боялись света. Публичности. Их власть была абсолютной, но только в тени.

В машине Ася сидела, сгорбившись на пассажирском сиденье, обняв себя руками так крепко, будто пыталась удержать от рассыпания. Она не плакала, не истерила. Она молчала. И эта молчаливая собранность была страшнее любых слёз. Я завёл двигатель и рванул с места, не включая фары, петляя по тёмным дворам, лабиринтам между гаражами, пока не вынырнул на пустынную просёлочную дорогу. Только тогда включил свет и растворился в скудном ночном потоке машин, едущих в сторону города.

– Ты в безопасности, – сказал я, больше чтобы прервать гнетущую тишину, чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме рева мотора и собственного тяжёлого дыхания. Слова прозвучали пусто, как ритуальная формула.

– Нет, – ответила она, не поворачивая головы, глядя в тёмное окно, где мелькали редкие огни. – Я просто поменяла одну клетку на другую. Ты не понимаешь. Для них я теперь не добыча. Я дезертир. А дезертиров находят всегда.

Я свернул с трассы, вспомнив заброшенную автоматическую мойку на окраине, где года два назад прятал машину от слишком навязчивых «коллег». Место было мёртвым: разбитые щётки, разворованные коммуникации, пахнущее затхлостью и машинным маслом. Заглушил двигатель. Тишина, которая обрушилась на нас, была густой, тяжёлой, физически ощутимой. Она ударила сильнее, чем любой звук выстрела.

– Рассказывай, – сказал я, поворачиваясь к ней. В слабом свете приборной панели её лицо казалось вырезанным из бледного воска. – Всё. С самого начала. Без утайки. Я больше не наёмник. Я сообщник. И мне нужно знать, от чего бежать.

Ася медленно перевела на меня взгляд. Она смотрела оценивающе, холодно, будто решала не просто, стоит ли доверять, а стоит ли мне вообще продолжать жить после того, как я услышу эту историю.

– Вера не просто сестра, – начала она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала из себя занозы. – Она… мой контракт. Мой опекун, поручитель и тюремщик в одном лице. После того как наши родители… исчезли из картины, она подписала за меня бумаги. То, что я даже не читала. Она назвала это «долгом семьи». Деньги, которые надо вернуть. Связи, которые надо поддерживать. Люди, которым надо… нравиться. И клуб, «Орхидея», был частью расплаты. Я думала, это просто место для богатых чудаков. Игра для взрослых. Всё красиво: кодовые слова, правила, система стоп-слов, иллюзия абсолютной безопасности. А потом… потом появились те, кто в игры не играет. Кто считает правила условностями.

– «Садовник»?

Она кивнула, её глаза стали ещё темнее.

– Он приходил не в общий зал. Его ждали в том самом кабинете, где ты меня нашёл с Верой. Он приходил, и они разговаривали с Верой как партнёры. Как два бухгалтера, ведущие общий сложный счет. А потом… потом начались «проверки». Меня приглашали в комнаты. Не для того, что ты подумал. Со мной разговаривали. Долго. Вкрадчиво. Спрашивали не про тело – про голову. Кто мне действительно дорог. Где я бываю, когда не под присмотром. На что я готова согласиться, если мне правильно, красиво предложат. Какие у меня страхи. Какие мечты. Они составляли досье. Не на тело, на душу.