Татьяна Окоменюк – Дела семейные. Рассказы (страница 11)
Вон Светке всего тридцатник, а она меня обожает. В постели называет жеребцом, в магазинах – спонсором. Считает меня самым красивым, самым умным и самым галантным, а Натаха обзывает похотливым павианом. Когда на наши фотки напоролась, орала: «Седина – в бороду, бес – в ребро!» Уверена, дура, что Светка на мой Мерседес повелась и на возможность тунеядствовать за мой счет. Ну, и пусть тунеядствует – на то и мужик в доме.
От Натахи-то, кроме борща, «ловить» уже нечего. Борщ, правда, у нее знатный, такой, что слюнки текут от одного запаха. Так я и Светку заставлю его варить, подумаешь эксклюзив…
Новая жена – это новая жизнь. Говорят, что рядом с молодыми пожилые сами молодеют. Глядишь, годка через три меня и не узнает никто: похудею, посвежею, подтянусь…
В общем, все нормалек. Светка уже второй год истерит: «Уходи от своей грымзы! Надоело мне в любовницах ходить!». Надоело ей… И как я вляпался с тем превышением скорости?
Ладно, раз пасьянс так сложился, надо адрес менять, а то от этой жизни двойной сердце уже стало прихватывать. Надо бы доктору показаться, блин немазаный.
В конце концов, Наташка уже давно меня раздражает. То ли дело Светка… Всегда нарядная, легкая, веселая. В кружевном белье, тонких чулочках и туфельках на высоких шпильках. Умные книжки читает, рассуждает про эк… Как же оно называется? Ага! Эк-зи-стен-ци-а-лизм.
Господи, как же мы классно с ней заживем!
Любовница
Хлопнула дверь. На лестнице послышались гулкие шаги. Это навьюченный чемоданами Сергей тяжело поднимается по ступенькам.
Неужели я додавила его, и он бросил свою каргу? Наконец-то! А то – одни комплименты, а до конкретных действий, как до китайской границы.
Немного посожительствуем, а после его развода сразу распишемся. Наконец, я смогу бросить постылую работу и заняться родней.
Сначала Серж сделает вызов маме и сыну, затем сестре с племянницей, потом дойдет очередь и до подружек. А когда распишемся, он усыновит Андрейку и заберет его в Германию.
В общем-то, Сергей – мужик нормальный, даром, что старый. Вон посылки моим высылает, деньги им переводит. Немного, правда, по двести евриков в месяц, но это пока…
А что толку от молодых? Один полгода лежал на моем диване, не работал, наркотики принимал – едва вытолкала. Другой денег занял на «Идиотентест» и… поминай, как звали. Третий приревновал к первому и морду набил… мне. О немце местном вообще говорить не стоит. Тот, жмотяра, даже снедь, недоеденную в ресторане, псу своему забирал. Какое там спонсорство! А этот, хоть и чавкает за столом и храпит немилосердно, но права водительские мне оплатил. Обещает машину купить, маленькую, бэушную, но это на первых порах, чтобы разбить не страшно было.
В постели он, конечно, слабоват: быстро выдыхается и сердце потом трет. Да бог с ним уже, с тем сексом, раз он Андрейке компьютер купил.
И выглядит Серж сносно для дядьки его возраста. На люди с ним показываться пока еще можно. Вот только заставлю его по утрам бегать – от пуза нужно избавиться и сердце потренировать, а то еще свалится на мою голову со своими возрастными болячками.
В принципе, все у нас складывается замечательно. Если не считать его бесконечного трындежа о внуках и украинском борще. Какой там ему борщ! Его нужно на диету посадить, а то дышит уже, как паровоз. Ну, и Петра этого, дружка его придурковатого, надо аккуратненько от дома отвадить – не ровен час, начнет моему дурные советы давать.
Господи, наконец-то я заживу по-человечески!
Пять лет спустя
Хлопнула дверь. На лестнице послышалось шумное дыхание поднимающегося на верхний этаж астматика. Тяжелые шаги затихли как раз перед ее квартирой. Она убрала с плиты кастрюлю с горячим борщом, на цыпочках подошла к двери, опасливо заглянула в глазок.
Какой-то небритый тип в стариковском берете смотрел на нее мутными глазами, осеняя лоб крестным знамением.
«Сектанты заявились! – молнией пронеслось в голове у женщины. – Ведь месяц назад уже сказала им, что не читаю я подобной литературы, лучше бы детектив какой принесли. И вот – опять двадцать пять».
Она вытерла руки о кухонный передник, приоткрыла дверь и пулеметной очередью прострочила: «Мне не интересны ваши журнальчики, вычеркните меня из ваших списков», но пришелец прытко вставил ногу в щель и до боли родным голосом пробасил:
– Наташ, ты что, не узнала меня? Я тут это… мимо шел… Дай, думаю, зайду… погляжу на тебя…
Купюра в перчатке
Тамара вздрогнула от неожиданного телефонного звонка. Кто бы это мог быть среди ночи?
– Мамуль, привет, не разбудила? – раздался в трубке Машкин голос.
– Что случилось, дочка?
– Ничего. Просто Саша на симпозиуме, а мне одной скучно.
– Ты что, не в общежитии?
– Нет, мам, я теперь у друга живу, в его собственном доме с мезонином. Он забрал меня из общаги – кормит, поит, одевает, по утрам на Мерсе отвозит на занятия. Сбылась мечта идиотки о забугорном принце.
– О, Господи! – вырвалось у Тамары.
– Ну, мамуль, я так счастлива. Он умен, красив, галантен. И вообще – лучше всех. Саша – наш пр
Ты представляешь, он, как и я, обожает джаз, Ремарка и томатный сок. У нас одинаковые привычки, вкусы и взгляды на жизнь. По Зодиаку он тоже – Рак. У нас даже группа крови одна и та же. Но самое главное – он наш.
– Русский?
– Не совсем. Аусзидлер.
– Ктооо?
– Ну, немец-переселенец. Лет двадцать уже, как из России смотался вместе с родителями. Так что, идеальный вариант: по паспорту – немец, а по душе – русский. То, что доктор прописал.
– Маш, а… сколько ему лет?
– Да, мам, он – твой ровесник. И что? – повысила голос девушка. – Жена Чарли Чаплина, между прочим, была моложе его на тридцать шесть лет, и они счастливо прожили тридцать три года.
– Дочка, не дело это, – расстроилась Тамара. – Он же тебе в отцы годится.
– Вот и почувствую, наконец, отцовскую заботу, которой была лишена с рождения. Ну, какой толк от пацанов? У них же вся энергия идет не в поршень, а в свисток. А манеры? Ты даже не представляешь, какая в Германии молодежь. Они здесь до шести лет с соской во рту ходят. Почти до тридцати «детские» деньги от государства и карманные от родителей получают. И только к сорока до женитьбы дозревают. А разница между супругами в поколение на Западе – не аномалия.
Видела бы ты наших студентов! На башке – взрыв на макаронной фабрике, в ушах и бровях – серьги, все руки – в татуировках, а в кармане – вошь на аркане да блоха на цепи. Разве можно от этих папуасов детей заводить?
– Каких детей, Маш? Ты смотри там с этим…
– Поздно, мама, пить «Боржоми»… Я на третьем месяце…
У Тамары перехватило дыхание. Сердце ударилось о грудную клетку и застыло.
– Мамуль, ты что молчишь? – испугалась девушка. – Не волнуйся, я же не ребенок. Мне уже два десятка лет. Короче, жди гостей. Через две недели мы приедем за твоим благословлением. Саша тебе обязательно понравится.
Уснуть этой ночью Тамаре не удалось. Она долго ворочалась в постели, потом встала, набросила на плечи плед и вышла на балкон. На улице было тихо и свежо. Аромат сирени и стрекотание сверчков вернули ее к событиям двадцатилетней давности. Сам собой перекинулся мостик в полузабытую юность…
Было ей тогда двадцать лет. Работала она в школе помощницей педагога-организатора. В День защитника отечества ее питомцы давали праздничный концерт в подшефной войсковой части. Там она встретилась взглядом со смешливыми, зелеными, блестящими, как ягоды крыжовника под дождем, глазами солдатика, сидевшего в первом ряду. Произошло короткое замыкание: по спине поползли мурашки, закружилась голова, засосало под ложечкой. Ничего подобного испытывать ей еще не доводилось.
Солдатик не сводил с нее глаз, а после концерта напросился в провожатые.
Шурик Кох руководил в клубе радиорубкой, сам чудесно пел и играл на гитаре. Служба у него была – «не бей лежачего» – к талантам в части относились уважительно.
С первой минуты общения у Томы с Александром возникло чувство глубокой симпатии, какое бывает у людей, давно и хорошо знающих друг друга. До утра ребята просидели на скамейке у Томкиного подъезда, даже не заметив, как пролетела ночь.
Солдатик рассказал девушке о своей немецкой родне, пострадавшей в свое время из-за «неправильной» национальности, об отце, блестящем литераторе-германисте, о матери, учительнице немецкого языка, о тетках, проживающих в Германии.
Тамара слушала, затаив дыхание. Она даже не подозревала, что пятая графа способна навредить владельцу паспорта. В тот вечер Шурик здорово раздвинул горизонты ее представлений о многих вещах и явлениях.
С тех пор молодые люди встречались ежевечерне. Мама Томы подрабатывала ночным сторожем, и квартира до самого утра была в распоряжении влюбленных. Тогда-то девушка впервые и познала прелесть бессонных ночей, в которых она растворилась без остатка.
Когда до окончания службы Коха оставалась всего неделя, Тома с ужасом поняла, что беременна. Они с Шуриком условились: по приезде домой тот сообщит родителям о намерении жениться и возвратится за ней.
Девушка верила обещаниям любимого, но, провожая его на поезд, почувствовала, как к ней тихонько, на цыпочках, подступила тоска.
Стараясь унять дрожь в голосе, Тамара рассказала парню о своей беременности. Тот обнял ее за плечи: «Глупышка, рано нам еще спиногрыза на шею вешать, надо сначала для себя пожить. Сама знаешь, что в таких случаях делают, ты же умница». Он достал из портмоне десятитысячную купюру и засунул ее в перчатку оцепеневшей Тамары.