Татьяна Охитина – Чудная весна, бабули-попаданки (страница 2)
Вскочила, кинулась спасать брошенных котят… и остановилась, узрев в центре творящегося на кухне беспорядка измазанного в муке кота, а рядом на полу — разбитую миску.
— Извини, — виновато произнес кот, — я нечаянно. Из лап выскользнула.
— Ты что это делаешь? — Елена Викторовна не знала, чему удивляться больше: тому, что кот все еще здесь или его попытке что-то испечь.
— Да вот, оладьи готовлю. Мы и тебе оставили, — кот указал на тарелку с подгоревшими кругляшами.
— Они что, съедобные? — еще больше удивилась Елена Викторовна. С выпечкой в нынешнем мире она так до сих пор и не подружилась — та всегда получалась каменной, хоть гвозди забивай. Взяв кругляш, она осторожно надкусила — блинчик оказался мягким и вкусным.
— Неплохо. Как тебе это удалось?
Кот развел лапами.
— Не знаю. Просто они есть хотели, вот я и… Сам в шоке.
Рассудив, что после оладий пшено и репа будут уже не страшны, Елена Викторовна тоже принялась за готовку.
Котята смели всё, даже добавки попросили. Принесенная Охотником еда тоже исчезла бы в них без следа, но Елена Викторовна подошла к делу с умом — занялась планированием.
В результате получилось приличное меню на неделю, не хватало только муки — после утренней выпечки ее почти не осталось.
— Так я сбегаю в деревню, куплю, — вызвался кот, — ты только денежку дай.
«Честный какой», — умилилась Елена Викторовна. Достала мешочек, оставшийся от прежней владелицы дома, извлекла пару монет и протянула коту.
Схватив их, Рыжий умчался прочь.
Когда за окном начало темнеть, Елена Викторовна поняла, что сглупила — поганец сбежал. Вот и доверяй после этого котам, подумала она, чувствуя себя усталой и обманутой. Котята, почувствовав ее настроение, притихли. Кто-то даже уснул.
Елена Викторовна и сама была бы не прочь лечь спать, а проснуться уже дома, в своем мире, без вот этого вот всего. Вот только с верой, что такое возвращение возможно, она давно рассталась. Поэтому она приготовила ужин, накормила котят и уже мыла посуду, прежде чем отправиться на боковую, когда в дверь постучали.
— Ну нет, еще больше котят я не переживу, — пробормотала она, отправившись открывать.
— Твой? — пробасил Охотник, протягивая ей рыжую мохнатую тушку, припорошенную белым.
— Мой, — Елена Викторовна забрала полудохлого кота, решив поначалу, что белое — это снег, но тут Охотник протянул ей мешок с дырой в боку, и стало понятно, что кот вывалялся в муке.
— Трудяга, — произнес охотник, — тащил, надрывался. Ты уж его не брани, что рассыпал, он старался как мог. Чего не сказала-то? Я бы привез.
Пораженная трудовым подвигом Рыжего, Елена Викторовна не нашлась, что ответить и, несмотря на позднее время, позвала Охотника на чай. Тот не отказался и за чашечкой ароматного напитка поведал ей, как наткнулся в лесу на павшего под тяжелой ношей кота, как приводил его в чувство, а тот даже в отключке отказывался отпустить мешок — бормотал, что несет малым детушкам для пропитания.
Вытирая слезы умиления, Елена Викторовна слушала его и не могла поверить, что ей на долю выпало встретить такого заботливого котопапашу.
Рыжий тем временем приводил себя в порядок в окружении потомства — котята к нему так и льнули.
Глядя на эту идиллию, Елена Викторовна внезапно подумала о том, что расставаться с котятами, когда те вырастут, кот наверняка не захочет, все они останутся здесь, и судьба бабули-кошатницы все же ее настигла. Пусть и таким замысловатым способом.
— Что с ними думаешь делать? — словно прочитав ее мысли, спросил Охотник, тоже разглядывая рыжее семейство.
Елена Викторовна вздохнула и ничего не ответила.
Сны этой ночью ей снились один безумнее другого: котята скакали и прыгали — по деревьям, стульям, столам, через веревочку и даже сквозь горящее кольцо.
Последнее так ее напугало, что она проснулась.
И сразу почувствовала запах гари.
Избушка была полна дыма.
— Пожар! Горим! — вскочив, воскликнула Елена Викторовна.
Распахнулась дверь, кошачий силуэт метнулся к печи, послышалось шипение, и к дыму прибавился еще и пар.
— Бабуля, это не пожар! — послышался голос Рыжего. — Это оладушки! Сейчас проветрим!
Кот схватил что-то с печи и рванул на улицу, уводя за собой дымный след.
Елена Викторовна выскочила за ним и успела увидеть летящую в недотаявший сугроб сковородку.
— Котята! — опомнилась она, собираясь кинуться обратно в дом.
— Все здесь, — кот указал на скамейку возле крыльца. Елена Викторовна обернулась — котята и впрямь, все как один, были там — сидели, прижавшись друг к дружке, и таращили испуганные глаза.
Переведя наконец дух, она уселась рядом с ними. Лавка была короткой, поэтому трех котят пришлось забрать к себе на колени.
— Ну и что это было? — спросила она у кота. — Решил спалить мой дом?
— Что? Нет! Я котят готовить учил. Масло разлили мимо сковородки, вот оно и вспыхнуло.
— Ты совсем с ума сошел?! — перепугалась Елена Викторовна. — А если бы шерсть вспыхнула? Если бы обожглись?
— Жизненный опыт — штука сложная, — философски заметил кот. — Но они молодцы, у них почти получилось. В следующий раз…
— Не будет никакого следующего раза! — воскликнула Елена Викторовна. — Мне дорог этот дурацкий дом! У меня другого нету! А вы…
— Мы все уберем! Вычистим и отмоем! И полку починим!
— Какую еще полку? — насторожилась Елена Викторовна.
— Ну, ту, на которой масло стояло. Там еще мука была, она тоже просыпалась. Бабуля, ты не переживай, я приучу котят к труду, вот увидишь!
Елена Викторовна схватилась за голову.
— Приучал бы ты их к труду где-нибудь в другом месте!
— Ты нас выгоняешь? — замерев, произнес кот.
Котята, сидящие на коленях Елены Викторовны, тоже напряглись.
— Нет, не выгоняю, — нехотя ответила она. — Но вы должны быть аккуратней.
— Мы будем! Будем! — дружно заголосили котята.
Весь день кошачье семейство приводило в порядок дом. В результате пришлось расстаться с тремя тарелками, крынкой и цветочным горшком. Коврик, усыпанный землей, кот взялся постирать — в итоге пришлось расстаться и с ковриком.
Елена Викторовна смотрела на происходящее в доме безобразие, которое кот называл уборкой, молча, хотя отвесить едких комментариев ох как хотелось. Но котята старались, работали изо всех сил, ругать их за промахи было бы непедагогично.
К вечеру дома стало просторней и даже немного чище, если не считать огромного пятна сажи над печью. Елена Викторовна уже хотела сама заняться его оттиранием, но тут пришла внучка.
— Котятки! — радостно завопила она с порога. Пришлось ставить чайник и потчевать Красную шапочку ее же пирогами. Кот предложил приготовить оладьи для дорогой внучки, но Елена Викторовна посмотрела на него так, что он тут же передумал.
До самого отхода ко сну девочка резвилась с котятами. Те были только рады, как, впрочем, и Елена Викторовна, у которой после бурного дня не было ни малейшего желания развлекать гостью.
Глядя на то, как веселится малышня, она сонно клевала носом и в полудреме представляла, как эта компания уезжает в закат всем составом в кибитке с тряпичным верхом…
— Бабуля, иди спать, мы сами все приберем, — тронул ее за руку кот, возвращая в реальность.
Елена Викторовна хотела возразить, но сил не хватило — дойдя до кровати, она провалилась в сон, едва голова коснулась подушки.
Когда здравый смысл наконец достучался до разума, подскочила — и обнаружила, что в доме темно, горелым не пахнет, и все спят: внучка — рядом на кровати, кот с выводком — на своей лежанке.
Успокоившись, Елена Викторовна улеглась обратно, однако сон бежал, сверкая пятками — стоило начать дремать, как перед глазами возникали то полосатый шатер на площади, то ярмарочные зазывалы с криками «Цирк! Цирк!», то леденцы на палочках, что продавались возле шатра перед представлением...
Когда в окно заглянул первый солнечный луч, Елена Викторовна плюнула на все попытки уснуть и встала, чтобы заняться завтраком. Умылась, разожгла печь и, сунув в нее чугунок с будущей кашей, присела за стол, подперев голову рукой. Едва закрыла глаза, как мысли о цирке снова оказались тут как тут. Понимая, что иначе не отвязаться, Елена Викторовна достала бумагу с карандашом и принялась записывать все, что занимало ум, дополняя текст рисунками.
За этим занятием ее и застал кот.
— Ух ты, цирк! — обрадовался он. — Я однажды выступал в цирке. Хорошее было время.