Татьяна Николаева – Скала и ручей (страница 8)

Но в любом случае, отправиться за аметистами ему придется снова, после недолгого перерыва. Так какая разница, в тайгу за очередным уловом или в горы за этим легендарным сердцем? Все равно дома его никто не ждет, а тайга буквально сливается с горами, вытекает из каменных хребтов зеленым морем, и если пройти несколько десятков километров выше зоны тайги, то попадешь в совершенно новое измерение, где жизнь течет не по обычной, прямой траектории, а по вертикали.

Расставляя кружки перед ребятами, он мельком взглянул на часы. Без трех минут девять. Через три минуты придет почтальон — маленький, вертлявый голубоглазый паренек с копной вечно лохматых черных волос и с чрезмерно большой для него сумкой наперевес.

— Я отойду ненадолго. Угощайтесь, пока горячие, — Ринат подвинул к гостям большую миску еще дымящихся боов, присыпанных сахарной пудрой и блестящих от ягодного джема, а сам набросил ветровку и вышел в сад.

Ночной холод глубокой долины набросился на него со всех сторон, стоило только закрыть дверь в свет и тепло. Таежная сырость влажными и холодными лапами скользнула под куртку и стиснула ребра. Где-то вдалеке крикнула спросонья ночная птица, пробуждая сумеречные шорохи и вздохи невидимых существ. Когда он был ребенком, отец говорил, что если ночью выйти в тихое-тихое место, где нет ни людей, ни машин, и запрокинуть голову в самое темное небо, то можно услышать, как шепчутся звезды…

Но отец давно умер, а шепота звезд он так и не слышал. Со смертью отца черно-белые краски хлынули в его мир потоком, затмевая все цвета, и держаться оказалось намного труднее. Он долго старался сопротивляться дару, и даже сейчас: к сорока годам охотники обычно уже полностью теряют все чувства, а он все еще иногда испытывал нечто похожее на стыд, горечь, разочарование, радость. Впрочем, кто знает, как все будет через три лета, когда он перешагнет рубеж сорокалетия.

Ринат встряхнулся, сбрасывая цепкую хватку холода, на скамейке, укрытой густым шиповником и дикой смородиной, достал телефон.

Позвонить Руслану и спросить об истинных свойствах горного сердца, которые тот пожелал оставить в тайне? Но в таком случае, скорее всего, от заказа слишком любопытного исполнителя отстранят, пошлют кого-то другого, и за обладание огромным аметистом придется поспорить — только драки и не хватало. Или не говорить ни о чем, что он узнал от ребят, а только согласиться на заказ? Но тогда он не поможет здесь. Разочаровывать эту компанию почему-то не хотелось. Но если отказаться от заказа и пойти с ними просто так? И оставить без средств Тамару и Митю? Тамара работает, но тех денег, что зарабатывает во внешнем мире обыкновенный менеджер, недостаточно для той жизни, что выпала им.

Ринат взъерошил волосы, уронив голову на руки. Телефон сам собой исчез в кармане, и очень вовремя: стукнул замок на калитке, и по грунтовой дорожке послышались легкие шаги. Мальчишка-почтальон набрал побольше воздуха, чтобы закричать «Почта-а-а!», но вовремя увидел сидящего на скамейке хозяина дома и остановился, словно налетев на невидимую преграду.

— Ринат-ахатай! А вы чего тут…

— Тебя жду, — улыбнулся Ринат и протянул мальчишке горсть взятых из дома сладких боов.

— Для вас, как обычно, — порывшись в сумке, паренек извлек на лунный свет небольшой и легкий конверт. Получив вместе с лакомством две положенных медных тенге, старомодно поклонился и вприпрыжку умчался по проселочной дороге дальше.

— Почта-а-а! По-очта-а!..

Маленький конверт из плотной белоснежной бумаги и с педантично спрятанной в углу маркой неизменно появлялся у Рината раз в два месяца. И раз в два месяца раньше он писал ответ, хотя последнее время уже совсем не хотелось этого делать. Крупный, округлый почерк Тамары словно давил на него, сквозь строки словно звучал ее голос. И от этого звона в ушах становилось тяжело и душно, потому и читать письма не очень хотелось, но он все равно открывал. Митя писать не мог, а потому от него ничего ждать не приходилось. Все новости передавала только она.

Аккуратно вскрыв ножом липкий слой, Ринат вынул один сложенный вчетверо листок и как-то равнодушно заметил: в прошлый раз было два. А год назад, кажется, четыре, а то и пять.

'Здравствуй. Здравствуй в очередной, тысячный и бесконечный раз.

Потому что тебе сейчас это все-таки нужнее.

У нас все хорошо настолько, насколько это возможно в наших условиях. Митя узнает меня, улыбается и тянет ручки, когда я к нему подхожу. Правда, смотрит и тянется куда-то в сторону, но хотя бы реагирует. Думаю, что тебя он уже не вспомнит и испугается. Он почти ничего не ест, только пьет воду через специальную трубку. Иногда я боюсь, что он разучится дышать, ну а ты об этом даже не узнаешь. Митя играет в какие-то свои игры, смеется невпопад и с совершенно пустым взглядом, а плачет по-прежнему громко и обиженно, как младенец.

Спасибо тебе за переводы, они нас заметно выручают. В прошлый раз после операции у нас осталось немного денег, и я купила для Мити новый ортопедический матрас. Теперь он не кричит во сне, ему намного комфортнее.

А потом я нашла в конверте топазы и очень удивилась. Сперва подумала, что ты вспомнил нашу свадьбу и то кольцо с помолвки с небесно-голубым камушком, но потом поняла, что тебе это уже безразлично. Просто топазы — дорогие. Прости, но я тоже не люблю хранить память. Купила еды на пару недель вперед, оплатила все долги и даже взяла новые туфли. Кроссовки совсем износились, а я все еще хочу быть женщиной.

Даже не знаю, стоит ли спрашивать, как твои дела, как ты живешь и чем сейчас занимаешься. У тебя давно своя жизнь, в которой нам с Митей нет места. И почему-то мне кажется, что жизнь эта у тебя совершенно черно-белая. Но надеюсь, что ты не жалеешь. Может быть, нам действительно было лучше расстаться, но ты знаешь, я все еще скучаю и иногда ловлю себя на том, что всю ночь обнимала твою подушку. Она потеряла твой запах и твое тепло, но я все еще помню.

Не знаю, почему ты перестал отвечать на мои письма, наверное, тебе и правда хорошо в твоем черно-белом мире. Не все рождены для любви, да и практически ни один человек не способен понять другого, даже если у них обоих есть чувства. Порой я думаю — остались ли они у меня. Если я все еще способна любить Митю и плакать в твою подушку по ночам — наверное, да. И боль, и грусть — это тоже чувства, такие же, как радость и веселье, только наоборот.

Ладно, опять я о грустном. Впрочем, веселого мало уже семь лет как.

Не люблю и не скучаю, но через пару месяцев снова брошу конверт в почтовый ящик.

Уже не твоя Тамара'

Листок дрожал в руке, и то ли от ветра, то ли от неясного, странного чувства, охватившего с ног до головы холодными мурашками. Словно волна, оно прокатилось по всему телу, заставляя руки дрогнуть, а ресницы — отяжелеть, и пропало, растворилось в свежей вечерней прохладе.

Ринат долго еще сидел с письмом в руках, глядя в темноту, а потом сложил его обратно в конверт и спрятал за ветровку. Отвечать он, конечно же, не станет. Митя жив, для своего состояния — почти в порядке, узнает мать, а на большее они оба давно перестали надеяться. Тамара выбралась из долгов и даже не осталась после этого совсем без средств — это тоже хорошо. Интересно, какого цвета туфли она купила? Синие, под цвет глаз? Или бежевые, почти невидимые, как носит большинство женщин? Ринат уже не помнил, какие цвета ей к лицу. Он и лицо-то ее вспоминал с трудом, отдельными чертами: горделиво вскинутый подбородок, морские глаза, точеный греческий профиль, и со всем этим — плохо закрашенная опасным черным ранняя седина.

В саду становилось совсем неуютно и холодно. Обнаженные, черные каменные хребты, будто внезапно вздыбившаяся земля, обступали Аршат с трех сторон, и ночи в долине были густые, темные, как чернила. Небо натянулось меж двух самых высоких пиков, торчащих на восходе и на закате далеко-далеко от друга: Генерал и Дева, которым так и не суждено было остаться вместе при жизни, окаменели и держали небесный свод на своих надежных плечах. Небо над Генералом было всегда чуточку светлее. Даже в самой кромешной темноте он освещал дорогу своей вечной спутнице.

Шорох за спиной заставил хозяина дома вздрогнуть и вынырнуть из невеселых мыслей. Обернувшись, он увидел Элину: кутаясь в большую штормовку — наверно, кого-то из парней, — она стояла, как призрак, напряженная от ночного холода, только ветер играл растрепанными прядями с золотистой рыжиной.

— Все хорошо? — нахмурился Ринат.

— Да… н-нет, — смутившись, Элина поглубже запахнулась в штормовку. — Ребята пошли спать, не дождались вас. А я… беспокоилась.

— Да брось. Что со мной случится в собственном доме?

— Иногда опасность стоит прямо за плечом, а ты ее не видишь, потому что смотришь только вперед. Рома тоже охотник, — Элина присела на край скамейки, и теперь их плечи слегка касались друг друга: его легкая ветровка с шелестом прошлась по ее штормовке. Он заметил, как девушка крепко стиснула пальцы замком на коленях, стараясь на него не глядеть. Рома… в памяти встали опустевшие, почти безжизненные голубые глаза раненого парня, его измученный, обессиленный от боли взгляд. — Федя ничего не сказал вам, но мы уже пытались попасть в тайгу, и она нас не приняла. Даже Рома, который вроде бы опытный, пострадал. На нас напал медведь…