Татьяна Никитина – Царский крест. Правда о благочестивой жизни и мученической кончине Императора Николая II и его семьи (страница 2)
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы…»
По отзывам, Ники, как его называли в семье, рос кротким, ласковым, сострадательным мальчиком, был не заносчив, скромен, уступчив, вежлив и искренне благочестив. Его глубоко трогало всякое человеческое горе. Близкие отмечали: «У Николая душа чистая, как хрусталь, и горячо всех любящая». О его детских годах сохранилось множество трогательных воспоминаний близких ему людей.
Из воспоминаний полковника В.К. Олленгрэна:
«Занятия сперва захватили Великого Князя. Мир тетрадок, которые ему казались сокровищами, которые жалко пачкать чернилами, сначала мир очаровательных и таких, в сущности, простых книг, как “Родное слово”, с картинками, от которых нельзя оторваться. В особенности занимала его картинка “Вместе тесно, а врозь скучно”… Совершенно очаровало его стихотворение “Румяной зарею”. Не знаю, то ли уютный ритм этих строф, то ли самые картины утра, выраженные в стихе, но он все просил маму, чтобы она читала, и, когда она читала, он благоговейно шевелил губенками, повторяя слова. И опять его больше всего завораживала фраза: “Гусей караваны несутся к лугам”. Я, признаться, не понимал этого, но чувствовал, что это – интересно, как-то возвышенно, что это – какой-то другой склад, …и вот по этой линии я инстинктивно чувствовал его какое-то превосходство надо мной. Мне было смешно, когда он думал, что эта книга – только одна на свете и только у него, что у других не может быть таких прекрасных книг, а я знал, что таких книг хоть завались и стоят они по двадцать пять копеек, а он не верил и совсем не знал, что такое двадцать пять копеек. Я ему иногда показывал деньги и говорил, что вот на этот медный кружок можно купить великолепную свинчатку, и он не понимал, что такое купить, а променять свинчатку на скучный медный кружок считал безумием. Он только тогда согласился писать в тетрадке, когда мама показала их целую гору в запасе. У него было необыкновенное уважение к бумаге: писал он палочки страшно старательно, пыхтя и сопя, и всегда подкладывал под ладонь промокательную бумагу.
/…/Однажды нам таинственно объявили, что родился братец. Мы знали только то, что наверх нас давно уже не пускали, и катанье на шлейфе кончилось, и маму никак нельзя видеть. Начиналась полная заброшенность. Великие Князья приуныли, осиротели, и Ники часто спрашивал:
– Мамочка больна?
Ему отвечали, что нет, не больна, но ее нельзя сейчас видеть, ей некогда, дедушка (Император Александр II. –
– Гусей караваны несутся к лугам…
Ложился с ним в кроватку и вместе засыпал. Вообще, Ники не мог съесть конфетки, не поделившись.
…А то вот мы встали, все трое, кто хватил того, кто – другого, все спешат, глотают не жуя, несмотря на все запреты и замечания, и у всех – одна только мысль: поскорее в сад, на вольный воздух, поноситься друг за другом в погоне, устроить борьбу и, по возможности, чехарду, которую Ники обожал. Другое, что он обожал, это – следить за полетом птиц. Через многие десятки лет я и теперь не могу забыть его совершенно очаровательного личика, задумчивого и как-то… тревожного, когда он поднимал кверху свои нежные, невинные и какие-то святые глаза и смотрел, как ласточки или какие-нибудь другие птицы вычерчивают в небе свой полет.
/…/ В Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием… Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик. Ники недурно знал чин служб, был музыкален и умел тактично и корректно подтягивать хору. У него была музыкальная память, и в спальной очень часто мы повторяли и “Хвалите” с басовыми раскатами, и “Аллилуия”, и особенно – “Ангельские силы на гробе Твоем”. Если я начинал врать в своей вторе, Ники с регентской суровостью, не покидая тона, всегда сурово говорил: “Не туда едешь!” /…/ Он так любил изображение Божией Матери, эту нежность руки, объявшей Младенца, и всегда завидовал брату, что его зовут Георгием, потому что у него такой красивый святой, убивающий змея и спасающий царскую дочь.
/…/ В [Великую] Пятницу был вынос Плащаницы, на котором мы обязательно присутствовали. Чин выноса, торжественный и скорбный, поражал воображение Ники, он на весь день делался скорбным и подавленным и все просил маму рассказывать, как злые первосвященники замучили доброго Спасителя. Глазенки его наливались слезами, и он часто говаривал, сжимая кулаки: “Эх, не было меня тогда там, я бы показал им!” И ночью, оставшись втроем в опочивальне, мы разрабатывали планы спасения Христа. Особенно Ники ненавидел Пилата, который мог спасти Его и не спас. Помню, я уже задремал, когда к моей постельке подошел Ники и, плача, скорбно сказал:
– Мне жалко, жалко Боженьку. За что они Его так больно?
И до сих пор я не могу забыть его больших, возбужденных глаз.
Время до Воскресения дети переживали необычайно остро. Все время они приставали к моей маме с вопросами:
– Боженька уже живой, Диди? Ну скажите, Диди, что Он уже живой…
– Нет, нет. Он еще мертвый, Боженька.
И Ники начинал капризно тянуть:
– Диди… Не хочу, чтобы мертвый. Хочу, чтобы живой…
– А вот подожди. Батюшка отвалит крышку гроба, запоет: “Христос воскресе”, – тогда и воскреснет Боженька…
– Я хочу, чтобы батюшка сейчас сказал: “Христос воскресе”… Вы думаете, хорошо Ему там во гробе? Хочу, чтобы батюшка сейчас сказал… – тянул Ники, надувая губы.
– А этого нельзя. Батюшка тебя не послушается.
– А если папа скажет? Он – Великий Князь.
– И Великого Князя не послушает.
Ники задумывался и, сделав глубокую паузу, робко спрашивал:
– А дедушку послушается?
– Во-первых, дедушка этого не прикажет.
– А если я его попрошу?
– И тебя дедушка не послушается.
– Но ведь я же его любимый внук? Он сам говорил.
– Нет, я – его любимый внук, – вдруг, надувшись, басом говорил Жоржик. – Он мне тоже говорил.
Ники моментально смирялся: он никогда и ни в чем не противоречил Жоржику. И только много спустя говорил в задумчивости:
– Приедет дедушка, спросим».
Флигель-адъютант А.А. Мордвинов в своих воспоминаниях «Из пережитого» приводит рассказ своего тестя Карла Иосифовича Хиса, воспитателя Цесаревича Николая:
«“Бывало, во время крупной ссоры с братьями или товарищами детских игр, – рассказывал Карл Иосифович, – Николай Александрович, чтобы удержаться от резкого слова или движения, молча уходил в другую комнату, брался за книгу и, только успокоившись, возвращался к обидчикам и снова принимался за игру, как будто ничего не было. Он был очень любознателен и прилежен, вызывая даже этим добродушные насмешки других, и чрезвычайно увлекался чтением, проводя большую часть свободного времени за книгой. Любил также, чтобы ему читали, и сам отлично читал вслух. Однажды мы читали вместе с маленьким Николаем Александровичем один из эпизодов английской истории, где описывался въезд короля, любившего простонародье; толпа восторженно кричала: “Да здравствует король народа”. Глаза у мальчика так заблистали, он весь покраснел от волнения и воскликнул: “Ах, вот я хотел бы быть таким”, но я сейчас же ему заметил: “Вы не должны быть Государем одного лишь простого народа, для Вас все классы населения должны быть равны, одинаково дороги и любимы”.
Это интимное желание быть любимым “многими”, “всеми”, по преимуществу простыми людьми, и притом только русскими, хотя и было запрятано у Николая Александровича очень глубоко, все же чувствовалось во многих случаях и впоследствии, когда он достиг зрелого возраста и стал Императором. Его простую, незлобивую, беспритязательную, глубоко верующую, застенчивую натуру тянуло более к бесхитростным людям, с душой простого русского человека. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшем три четверти его подданных, Государь, видимо, искал все те черты, которые были ему дороги и которые он так редко встречал в окружавшей его среде. Это любовное чувство к простому народу мне приходилось неоднократно наблюдать во время многочисленных разговоров Государя с крестьянами. Оно всегда проявлялось в особой, легко уловимой, задушевной интонации его голоса, в чутком выборе задаваемых вопросов, в высказывающихся затем по окончании разговора впечатлениях – неизменно доверчивых, добродушно-ласкательных и заботливых».
Фрейлина баронесса С.К. Буксгевден вспоминала, как Николай II рассказывал своим дочерям во время прогулки поразительный эпизод из своего детства:
«Когда я был маленьким, меня ежедневно посылали навещать моего деда (Александра II. –