Татьяна Никитина – Чжунгоцзе, плетение узлов (страница 15)

В тот голодный год в разоренном Пскове, когда ему исполнилось шестнадцать? Когда умерли его родители, его маленькие брат и сестра — от истощения, от какой-то хвори. Он должен был умереть первым, он был легкой добычей для голодной смерти — все еще растущий подросток… Но оказался самым живучим. Потеряв всех близких, в отчаянии он не знал, куда податься. Пошел к тетке, сестре матери, но та выставила его за дверь, пошел к дяде, тот не пустил на порог. Только вышла бабушка — сухая, как полоска бересты для письма, — обняла его и забормотала: «Онфимушка, родненький, соколик мой, есть, есть тебе, куда пойти. Лес-батюшка примет, суровый он, но примет. Поди, есть там в глуши небольшая полянка, на которой земляночка стоит. В той землянке живет лесной человек — он в лесу вроде князя: порядок блюдет. К нему иди на поклон, он тебе поможет».

Слушать речи полубезумной старухи? А что Онфиму делать оставалось? Время шло к зиме, но в лесу еще можно было найти мох, жесткую крапиву, траву, зеленой уходящую под снег. Можно было поймать мышь или пичужку какую, кого еще не переловили оголодавшие псковитяне. Можно было, наконец, найти свою смерть. И Онфим отправился туда. И нашел землянку на поляне и князя лесного. И стал его учеником. С тех пор прошло уже семь? Восемь лет? Старик соблазнял юношу рассказами, как служил у князей, как они ценили его умения, его охотничье чутье. Онфим вот тоже явился к князю однажды, но его и на двор не пустили, как он ни добивался, как ни старался. Подкараулил даже княжий выезд, да ему слова сказать не дали, оттолкнули, оттеснили в сторону. И такая злость взяла тогда Онфима! Будто князь — личный его враг, а все люди — слуги княжьи — смерти достойны за такое княжье пренебрежение. Он стал разбойничать, к нему прибились и другие отчаянные головы… Эх, ребятушки…

Онфим стиснул зубы, чтобы не завыть в голос. Нежата проснулся, приподнялся на локте:

— Эй, Онфим, ты что тут делаешь? Почему не пошел в гостиницу для паломников?

— Не хочу. Тут останусь.

— А поесть-то ходил?

Онфим мотнул головой. И вдруг посмотрел на Нежату отчаянно:

— Что мне делать?

— Может, в храм сходишь? Свечки поставишь о упокоении душ твоих товарищей?

— Боюсь.

— Чего ты боишься? Никто же не знает… — шепнул Нежата.

— Бог знает.

— Ты, когда каешься, Бога не бойся. Это грешить надо бояться — так мой батюшка Авраамий говорил. Вот, денег возьми.

Онфим вошел в церковь. Со всех стен смотрели на него лица, темные в полумраке. Онфим опасался поднять на них взгляд и бочком протиснулся к лавке, где продавались свечи.

Десять он поставил на канун. А одну… о здравии братца Нежаты… Он задумался, куда бы поставить. Кого бы попросить? Кашлянул и решился задать вопрос:

— Где тут Пантелеймон?

Монахиня молча махнула четками в угол, и Онфим подошел к большой иконе, встал на колени и решился все же взглянуть в лицо тому, кого собирался просить. Ему казалось, тот будет смотреть на него осуждающе, но глаза святого были полны сочувствия и теплоты. Онфим собрался с мыслями и попытался сбивчиво изложить свою просьбу. Сначала о Нежате, потом… потом обо всем: о себе, о своих пропащих друзьях. Он бормотал, замолкал, говорил снова и видел, как внимательно, с какой любовью его слушает этот человек, смотрящий из своего дивного светлого мира через окно иконы. Этим взглядом святой точно снял оковы с души Онфима, и она зашевелилась, расправляя затекшие крылья. Ее наполнила боль и в то же время радость — радость пути домой.

***

Еще почти три года Онфим с Нежатой жили у отца Феодула. Но этот почтенный инок покинул их, отойдя ко Господу на Пасху 6738[6] года. Сидя у смертного одра своего наставника, Нежата был растерян. Он снова, кажется, терял опору на земле, его опять оставлял близкий человек — друг, наставник. Боль, страх, пустота — то, что немного улеглось в его душе после смерти отца Авраамия, снова восстало в нем. Понимая это, перед смертью отец Феодул напомнил Нежате о данном старцу Авраамию обете побывать в Киеве: «Так что не задерживайся в нашем монастыре, Нежатко. Ступай с Богом в Киево-Печерскую лавру».

Незадолго до смерти старца, как раз накануне Пасхи, Онфим принял постриг с именем Евстафий. В монастыре, впрочем, он жить не стал: ушел в лес.

А Нежата не мог сразу решиться покинуть монастырь, хотя там ему и было неуютно — слишком людно, слишком шумно и суетно. О старался сбежать в лес, в хижину отца Феодула. К тому же Нежата немного скучал по своей лисичке. Отец игумен не приветствовал подобное своеволие, но по делу отпускал, настоятельно требуя, чтобы на ночь Нежата там не оставался. Но вот однажды Нежату в лесу застала гроза. Он звал, звал свою лиску, чтобы она спряталась с ним от дождя в землянке, а та все не прибегала. Что делать? Нежата зажег лампаду и принялся читать Псалтирь — как еще вечер скоротать?

Неожиданно дверь скрипнула, и внутрь зашла девушка. В полумраке Нежата не сразу ее узнал, но, узнав, поразился:

— Нежка? Откуда ты здесь?

— А ты будто не знаешь, — усмехнулась она и присела рядом. — Я давно за тобой наблюдаю.

— И с каких пор?

— Да с тех самых, как ты сбежал от меня. Почему сбежал? Из-за матушки? — она хотела было положить ему на плечо голову, но Нежата отстранился.

— Нет, — честно признался он, отодвигаясь от девушки еще чуть дальше, но не потому, что ее присутствие его волновало: просто он не хотел вводить ее в заблуждение и сразу принялся строить между ними ограду. — Из-за жуков.

— Из-за каких жуков? — не поняла Нежка, придвигаясь к нему ближе.

— Ну, из-за этой… «жгучей плотской страсти», — он улыбнулся, но в темноте она не увидела этого.

— Значит все же и на тебя мои чары подействовали. А я уж опасалась… Ведь это же чудесно! — она оживилась. — Значит, ты можешь пойти со мной. Конечно, если бы ты был монахом или хоть послушником, было бы лучше. Да и так сгодится. Матушка не будет против. Идем?

— Куда? Зачем? — недоумевал Нежата.

— Со мной в наши хоромы. Ты ведь понял, кто я?

— Ты моя лисичка, да? Но не понимаю, зачем мне идти с тобой? Разве я что-то нарушил? Какие-то границы? Еду ел из вашего мира?

— Нет, еда не считается. Просто ты мне нравишься, вот я и хочу тебя наградить.

— Да мне не нужна никакая награда от тебя, — возразил Нежата.

— Глупый, у нас ведь хорошо, очень хорошо. Наши хоромы — не та изба, которую ты видел. Изба была только для отвода глаз. У нас настоящий княжеский терем, много слуг, вкусная еда, веселые скоморохи на пирах… Жизнь в радости, довольстве и праздности. И я буду рядом — ласковая и послушная, — она прижалась к нему нежно и прикрыла глаза.

— Да нет, Нежка, мне это не нужно. Ничего этого я не хочу: ни еды, ни терема, ни даже твоей ласки.

— А как же «жгучая плотская страсть»? Разве ты не говорил таких слов?

— Но я ушел от нее и больше не хочу возвращаться, не хочу разжигать ее сильнее.

— Все-таки мои чары не действуют на тебя? Мое очарование не кажется тебе непреодолимым?

— Н-ну… как сказать… — вздохнув, отозвался Нежата. — Не то что совсем не действуют… Просто я не хочу давать им волю, и, по молитвам преподобного Иоанна, их действие ослабевает.

— Но ведь так не было? Тогда, несколько лет назад.

— Не было, но все же Господь молитвами своих святых помог мне освободиться…

— Значит, не хочешь идти со мной?

— Не хочу.

— А если силой тебя утащу?

— Буду сопротивляться до конца, что ж делать? — вздохнул Нежата.

— Но почему? Я люблю тебя, ты любишь меня, что может нам помешать быть вместе?

— Я не такой любви ищу, мне хочется большего. Хочу Богу послужить всей своей жизнью, всем дыханием, всеми помышлениями моими.

— А если я тебя укушу?

— Ничего страшного, придется потерпеть.

— Думаешь, если уж тебя волк кусал, то лисица — это ничего страшного? — с вызовом бросила Нежка.

— Ох, не думаю я так. Просто… понимаешь, я не знаю, чем тебе помочь. Что я могу сделать для тебя? Если укусить меня тебе поможет, то кусай.

— Вот же ты глупый! — рассердилась Нежка. — Вот же бестолковый! Не стану тебя кусать.

— Спасибо, — Нежата благодарно кивнул. — Кажется, гроза прошла, — он выглянул за дверь. На него пахнуло мокрой душистой прохладой летнего леса. — Смерклось уже.

— К нам пойдем? — спросила Нежка с надеждой. — Отдохнешь, поспишь на мягкой постели, поешь вкусно…

Нежата упрямо помотал головой. Нежка вздохнула:

— Зря ты отказываешься. Не всякому такое предлагают. Многие сами встречи ищут: желают заполучить наши богатства. Но не каждому мы открываемся, и только тот счастлив будет, кому мы сами награду предложили.

— Вот и Ариша говорила, что я дурак. Она тоже предлагала нечто подобное: хоромы, вкусную еду… Только я думаю, счастье не в этом.

— В чем же?

— В том, чтобы совершенно воплотить замысел Божий о себе. Трудно, невозможно без Его помощи, но это только имеет смысл.

— А мне что?

— А ты прежде всего должна понять, кем ты хочешь быть — лисой или человеком. Если лисой, то надо быть самой лучшей лисицей: ловить мышей, наплодить лисяток. Если девушкой, то тебе будет уже сложнее: так же сложно, как любой другой девушке. Надо решать: или ты заведешь семью, или посвятишь себя Богу… Я думаю так.

— Лучше пока я побуду лисой, — усмехнулась Нежка, и в мгновение ока у его ног свернулась калачиком озорная рыжая лисичка. Прохладной ночью она согревала его теплым мохнатым бочком, а утром проводила до самого монастыря. Потом они еще часто виделись.