Татьяна Никандрова – Слабо не влюбиться? (страница 63)
— И к чему же? — спрашиваю я, хотя уже заранее знаю, что ответ мне будет не по вкусу.
— Ты все еще любишь Артёма.
Повисает пауза, в течение которой я недоуменно хлопаю ресницами, а Лерка взирает на меня с такой непоколебимой уверенностью, будто только что озвучила непреложную истину.
— Ну не-е-ет, — как всегда, в неловких ситуациях я начинаю смеяться. — Не люблю я Соколова! И уже давно! Если ты забыла, я вообще-то сама его отвергла…
— Да нет, я помню. Ты отыграла в лучших традициях жанра: трахнула его, а потом выкинула, как использованный презерватив. Думаю, твое эго ликует. Нечасто девушке выпадает шанс отыметь мужика.
Я плотно поджимаю губы и отворачиваюсь к окну. Мне категорически не по душе Леркины высказывания. И где она такого понабралась? Все-таки работа в мужском коллективе дурно на нее влияет.
— Вась, прости мне мою резкость, — Грановская протягивает руку и находит мои теребящие салфетку пальцы. — Просто я уже почти двадцать лет смотрю на вашу бесконечную драму и гадаю, когда вы уже наконец повзрослеете.
— Я-то давно выросла! А вот Артём как был ребенком, так им и остался.
— Ну не знаю… Ваша последняя встреча доказывает обратное. Он открыто признался в чувствах, предложил попробовать сначала. И даже после твоего откровенно мерзкого поступка на турбазе притащился к тебе домой с медведем. Чего ты еще от него хочешь? Чтобы он с крыши сбросился, доказывая безмерную любовь к тебе?
— Я хочу, чтобы у нас было взаимно! — выпаливаю с негодованием. — А игра в одни ворота — это не любовь!
— Игры́ в одни ворота не существует, потому что в любом конфликте замешаны две стороны! — вслед за мной распаляется Лерка. — Я не спорю, Соколов много в чем виноват, но и ты, Вась, не безгрешна.
— Если бы он любил меня, то не пропал бы на пять лет, — всхлипываю я.
К горлу поднимается ком, а глаза застилают слезы.
— Но ведь за эти пять лет ты тоже ни разу ему не позвонила, — раздается в повисшей тишине.
Я накрываю лицо ладонями, стремясь спрятать всколыхнувшиеся чувства. Сейчас я обнажена и уязвима, а сердце вновь наполняется притупленной временем тоской. Грановская режет по живому. Не щадя и не жалея.
— Да, не позвонила. Потому что он уехал не попрощавшись, Лер. А если он сейчас еще и женится, то я…
— О, ну разумеется! В твоем идеальном мире он еще и жениться не должен, да? — усмехается она. — Только напомни, пожалуйста, почему?
Я отнимаю руки от лица и непонимающе гляжу на подругу. Она всерьез спрашивает? Или издевается надо мной?
— Ладно, Вась, давай я сэкономлю время и скажу все, как есть, — вздыхает Грановская. — Соколов женится. Потому что ты четко дала понять, что он тебе не нужен. А его невеста… Знаешь, она не самый проигрышный вариант. И она действительно его любит.
— Ты… Ты знаешь Аделину? — уточняю ошарашено.
— Пересекались пару раз на тусовках, — Лерка пожимает плечами. — Она Соколову в рот заглядывает. И совершенно не скрывает, что нуждается в нем.
— И где он только таких находит, — презрительно фыркаю.
Да, знаю-знаю, во мне опять говорит уязвленное эго.
— Суть в том, что мужчины не читают наших мыслей, — продолжает подруга, проигнорировав мой выпад. — Это ты отшиваешь его, а в душе надеешься, что он каким-то чудесным образом прознает о твоей любви. А он-то думает, ты просто его отшиваешь.
— Но разве, если любишь, не нужно бороться до конца? — не унимаюсь я.
— А где он, этот конец, Вась? Не там ли, где тебе отвечают четким «нет»? — Лера вновь разводит руками. — Ты мне очень дорога, поэтому позволь, я буду откровенной. Ты замечательный человек, но твоя главная проблема в том, что ты судишь людей по себе, — она цепляет мой взгляд и снова переплетает наши пальцы. — Пойми, пожалуйста, не все тащатся от страданий так же, как ты. Не все предпочитают дорогу, которая сплошь усыпана битым стеклом. Не все готовы годами стучаться в закрытые двери. Есть люди, которые всячески стремятся облегчить свою жизнь и сделать ее счастливой. И не надо ставить им это в вину. Лучше у них поучиться.
— Ты считаешь, что я тащусь от страданий?
Леркины откровения настолько обескураживают, что я даже не знаю, как мне на них реагировать: смеяться или плакать.
— А разве нет? — она улыбается. — Сама посуди, ты уже давно могла бы нежиться в объятиях Соколова, но выбрала другой путь. Зачем быть гордой и правой, если можно быть просто счастливой?
Ее слова напоминают яркий прожектор, направленный на стену, которая годами таилась в кромешной тьме. Раньше мне и в голову не приходило посмотреть на ситуацию под таким углом. Неужели Лера права, и драма для меня важнее счастья?
Я могу сколько угодно хорохориться перед окружающими, но себе… Себе-то я должна признаться в истинных чувствах, верно? Конечно, я люблю Артёма. Очень люблю. И, наверное, никогда не переставала.
Правда, теперь моя любовь уже не такая чистая и невинная, как в детстве. Она изъедена безумной ревностью, обезображена непониманием, исковеркана длительной разлукой и изуродована жаждой мести. Но, несмотря на это, она все еще жива. Бьется в груди вместе с сердцем. И вместе с кровью течет по венам.
Так, может, стоит дать ей еще один, самый-самый последний шанс?
Глава 66
Фотосессия проходит как в тумане. Время от времени по настоянию фотографа я натягиваю на лицо пластмассовую улыбку и принимаю неестественные позы. Аделина ворчит, что я какой-то кислый и кадры получатся неудачными, но меня, если честно, это мало волнует. Я вообще не большой фанат кривляний на камеру.
Сегодня день моей свадьбы, и в теории я должен чувствовать себя счастливым, но, к сожалению, счастьем в моей душе и не пахнет. Поездка в родной город, которая случилась чуть больше двух недель назад, выбила почву из-под ног. Она изменила меня. Ранила. Заставила усомниться в правильности устоявшихся планов на жизнь. Всего лишь один единственный вечер в компании Солнцевой — и в Москву я вернулся совсем другим человеком.
Дело вовсе не в том, что я по-прежнему питаю какие-то надежды. Нет. Надежды погибли. Вася не оставила им ни малейшего шанса на жизнь. Я прекрасно осознаю, что наша с ней история закончена, что хэппи энду не бывать и что нужно двигаться дальше. Просто… Просто иногда так зверски накрывает. Вот прям как сейчас: ребра ломит, в глазах щиплет, кислорода какого-то черта становится мало…
— Тём, ну ты чего? — Аделина недовольно кривит личико. — Опять в облаках витаешь?
— Прости, — стряхиваю наваждение. — Что мне нужно сделать?
— Обними меня сзади и смотри вдаль, — инструктирует невеста. — Так, будто перед тобой наше счастливое семейное будущее.
Девушка прижимается спиной к моей груди и принимается позировать. У нее это здорово получается. А вот я на ее фоне, должно быть, напоминаю сухое негнущееся дерево.
— Артём, голову чуть правее! — командует фотограф. — И мышцы лица расслабь. Не напрягайся.
Легко сказать — не напрягайся. Мы уже второй час изображаем долбаных Ромео и Джульетту, и, судя по всему, это еще не конец.
Внутри бурлит смесь усталости, раздражения и досады, но я изо всех сил стараюсь не выпускать запретные эмоции наружу. В конце концов, Аделина ни в чем не виновата. Она классная девушка, и мне хорошо с ней. По крайне мере, раньше было. А что касается разъедающей сердце тоски, то это ведь временно, правда? Боль утихнет, раны затянутся, и жизнь встанет в привычную колею.
Все проходит. И это тоже пройдет. Рано или поздно.
Фотосессия завершается через сорок минут, и мы с Аделиной, измотанные аномальной жарой, наконец плюхаемся на мягкое сиденье арендованного лимузина. В салоне прохладно, свежо и почему-то пахнет клубникой. Откидываю голову назад и расслабляю конечности. Хорошо, что до ЗАГСа не меньше получаса езды — успею прийти в себя.
— Дорогой, будешь шампанского? — игриво интересуется Аделина, подсаживаясь поближе.
Сегодня она невероятно красива. Превзошла саму себя. Кожа, волосы, платье — все в ней идеально. Любой нормальный мужик мечтал бы оказаться на моем месте, поэтому и мне вместо того, чтобы перебирать в памяти события из прошлого, стоит сосредоточиться на настоящем. Я же понимаю, что былого не вернуть, а жизнь, как ни крути, продолжается. Я никогда не был мазохистом, поэтому, уверен, через какое-то время все обязательно нормализуется.
— Давай, — приподнимаю уголки губ и принимаю из рук невесты бокал.
— За нас, любовь моя, — Аделина легонько чокается.
— За нас, — повторяю эхом и до дна осушаю бокал.
— Ну а теперь, пока мы одни, не хочешь немного пошалить? — в глазах девушки зажигается хищный огонек, а ее изящная ладонь плавно ложится в область моего паха.
— Детка, — мне вдруг делается неуютно, и я принимаюсь ерзать на месте. — Давай не сейчас, ладно? Мы ведь уже скоро приедем…
— Брось, дорога длинная. Мы все успеем, — Аделина приподнимает платье и усаживается мне на колени. — Ну же, сладкий, неужели ты совсем меня не хочешь?
— Хочу, просто… Просто у нас ведь впереди первая брачная ночь, верно? — нахожусь я. — Я хочу, чтобы она была особенной.
Знаю-знаю, такие речи куда больше подошли бы юной девственнице, берегущей себя для первого раза, чем здоровому взрослому парню, но ничего другого мне в голову не приходит. Вот вообще.
— Я тебя не узнаю, — фыркает Аделина, сползая с моих колен. — То ты никак насытиться не можешь, то вот уже две недели корчишь из себя недотрогу. У тебя какие-то проблемы, Тём? Или ты из-за свадьбы нервничаешь?