Татьяна Никандрова – Слабо не влюбиться? (страница 37)
Срываюсь с места и, не обращая внимания на Тёмкины оклики, несусь прочь. Душа трещит по швам, а перед глазами бликуют вспышки. Концентрация боли и горечи растет во мне с безумной скоростью. Наверное я, не выдержу. Умру прямо здесь. Разобьюсь на тысячи звенящих осколков.
Вылетаю на улицу и делаю глубокий спотыкающийся об рыдания вдох. Прохладный воздух ни черта не освежает. Наоборот, я словно уксуса глотнула — в груди такой пожар, такое адское испепеляющее месиво, что мне хочется разодрать свою грудную клетку и засунуть туда льда. Чтобы хоть как-то успокоиться. Чтобы остыть.
Нет, стоять на месте не вариант. Когда стою, махина личной трагедии обваливается мне прямо на голову. Бьет по темени, вызывая тошноту. Надо бежать. Бежать как можно скорее. Кто знает, может, получится хоть на время оторваться от преследующих меня терзаний?
Снова трогаюсь. Сначала бреду, потом перехожу на спешный шаг и только потом — на бег.
Да, так и вправду чуточку легче. Вот только эти чертовы шпильки мешают… На них и ноги переломать немудрено.
Останавливаюсь и, недолго думая, стаскиваю неудобные босоножки. Голые ступни касаются шершавого асфальта, и я радуюсь новым ощущениям. Они — будто временное противоядие той отраве, которую залил в меня Соколов.
Засовываю обувь подмышку и опять бегу. Проношусь мимо неоновых витрин, редких прохожих и спящих многоэтажек. Летняя ночь захлебывается в соленой влаге, и даже ласковый ветер, порхающий по щекам, не способен осушить горячих слез.
Глава 39. Осень 2017
— Ну! Вась! — тормошит меня Грановская. — Неужели ты правда не пойдешь?
Испускаю протяжный вздох и отрицательно качаю головой.
— Это же Соколов! — негодует она. — Твой некогда лучший друг, забыла? Я специально из Москвы прикатила, чтобы его в армию проводить! А ты задницу от кровати оторвать не хочешь!
На самом деле Лера прикатила, чтобы забрать свои теплые вещи, но это никому не нужные детали.
— Ну ты же знаешь наши обстоятельства, — мрачно отзываюсь я, натягивая одеяло до самого носа. — Вряд ли мое появление его обрадует.
После выпускного мы с Тёмой практически не общались. Пара случайных встреч не в счет. Он не звонил, не писал, не звал погулять. Короче, не предпринимал никаких попыток сблизиться или хотя бы просто поговорить. Я, само собой, тоже.
Не потому, что не хотелось, нет… Просто гордость не позволяла.
— Совсем с ума сбрендила? — Грановская плюхается на кровать и принимается с силой сдирать с меня одеяло. — Вы с Соколовым уже больше десяти лет дружите! Нельзя просто так взять и перечеркнуть прошлое из-за одной нелепой ситуации!
— Нелепой?! — толкаюсь пятками, стараясь спихнуть подругу на пол. — Нелепой — это слишком мягко сказано!
— В любом случае, Вась, так нельзя! — Лера все-таки срывает с меня одеяло и отшвыривает его в сторону. — Артём — твой друг. И он уезжает служить на целый гребаный год! Неправильно идти на поводу у собственных обид и игнорировать такое событие!
— Соколов меня даже не звал, — признаюсь тихо. — Я не уверена, что он вообще хочет меня видеть…
Ну вот. Наконец я озвучила свой самый большой страх. По-настоящему меня пугает не неуместность моего появления у военкомата после нашей ссоры, а именно Тёмкино возможное нежелание со мной встречаться.
— Нет, Солнцева, ты все-таки такая глупышка, — Лера подползает поближе и обнимает меня за плечи. — Вчера на проводах он спрашивал про тебя, мол, почему ты не пришла?
— Правда? — вскидываю на подругу недоверчивый взгляд.
— Правда. Ему это казалось само собой разумеющимся, понимаешь? Ну, что ты придешь с ним попрощаться.
— А ты что ответила?
— Что ты мучаешься менструальными болями.
— Что? — вспыхиваю до корней волос.
— Да шучу я, шучу, — ржет эта провокаторша. — Сказала, будто тебе просто нездоровится. А еще пообещала, что к военкомату ты непременно придешь.
Она смотрит на меня с вызовом, а я растерянно ерзаю на простыне.
— Ну, я даже не знаю…
— Брось, Вась, неужели ты не хочешь поглядеть на лысого Соколова? — подначивает она. — Зрелище, прямо скажу, впечатляющее!
Вслед за подругой начинаю улыбаться. Глупо и как-то по-детски.
— Ему идет? — спрашиваю несмело.
— Ты же знаешь, подлецу все к лицу, — Лерка спрыгивает с кровати и распахивает мой шкаф. — Ну что, одеваемся или так и будем тянуть резину?
Против ее уговоров я никогда не могла устоять. Это случай — не исключение.
Ежась на утренней прохладе, покидаю постель и смачно зеваю. И почему призывников забирают в такую несусветную рань?
— Что надеть-то? — становлюсь рядом с подругой и принимаюсь рассматривать содержимое своих шкафных полок.
— Что-нибудь потеплее. По утрам дубак невероятный.
Лера отходит в сторону, давая мне возможность снять пижаму и торопливо натянуть джинсы на покрывшиеся гусиной кожей ноги.
— Ну, как московская жизнь, Лерон? Как сводный братец?
Грановская приехала только вчера днем и практически сразу умотала на проводы к Соколову, так что мы с ней толком не успели пообщаться. Но по телефону она мне все уши прожужжала о том, какой гад, хамло и циник ее новоиспеченный родственник.
— О, даже не напоминай мне про этого дегенерата! — подруга закатывает глаза. — Он меня так бесит! Иногда я всерьез думаю о том, что тюрьма — не такая уж страшная кара за убийство, веришь?
— Лер, ты чего? — удивляюсь я.
— Нет, правда, порой мне кажется, что я готова сесть за решетку, лишь бы прикончить этого придурка!
Я дружу с Грановской одиннадцать лет и, если честно, впервые вижу ее настолько разгневанной. Даже боюсь вообразить, что из себя представляет этот Тимур Алаев, если от одних только разговоров о нем подруга приходит в такое бешенство. Ее тонкие ноздри раздуваются, в глазах пляшут грозовые молнии, лицо перекошено — так обычно выглядит настоящая ярость.
— Чем он тебя так раздражает? — в сотый раз задаю один и тот же вопрос. — С виду вполне приятный парень…
— А ты знала, что подавляющее большинство маньяков и убийц при личном общении кажутся вполне приятными людьми? — взвивается Лерка.
— Эм… Нет, — слегка теряюсь под напором ее эмоций.
— Вот теперь знай! Внешность крайне обманчива! — она скрещивает руки на груди и задирает подбородок. — С виду Алаев младший, может, и ничего, но внутри… Ты не знаешь, этого человека, Вась. Когда он попадет в ад, черти перекрестятся!
— Ты так сильно его ненавидишь? — это не вопрос, а, скорее, утверждение.
— Да. Потому что он ненавидит меня. Всей душой, понимаешь? — тихим траурным голосом отзывается Грановская. — И пойдет на все, чтобы отравить мою жизнь. Чтобы сделать ее максимально невыносимой.
В лице подруги отражается такое неподдельное отчаяние, что на секунду мне становится страшно за нее. А вдруг этот Тимур и правда отмороженный? Вдруг он сделает ей плохо? Обидит или причинит боль?
— Лер, — я осторожно кладу руку ей на плечо. — Может, стоит рассказать о ваших проблемах взрослым? Твоей маме или его отцу?
— Глупости, — Грановская дергает головой, и я с ужасом замечаю скупую слезинку, которую она поспешно смахивает. — Предкам не до этого. Мама увлечена новым домом и садом, а отчим самозабвенно ворочает своими миллионами. Для них наши с Алаевым скандалы ничего не значат. Помнишь, как было в детском саду? Детки поссорятся — детки помирятся. Ничего страшного. Примерно так они относятся к происходящему.
Я наклоняюсь и обнимаю подругу. Крепко-крепко, словно пытаюсь забрать себе частичку ее боли. Мы с Грановской дружим с детства, и за все эти годы она ни разу по-настоящему меня не разочаровывала. Лера была рядом в самые трудные минуты моей жизни, и я очень хочу ответить ей тем же.
Сейчас мне искренне жаль, что я не нахожусь в холодной, беспринципной Москве и не могу накостылять этому засранцу Алаеву за то, что доводит Лерку до слез. За то, что, пользуясь положением и папиными деньгами, он всячески мучает мою бедную подругу. А ведь этот наглый мажор наверняка даже не догадывается о Леркином непростом диагнозе и о том, как нелегко ей на самом деле жить! Она же гордая, никогда не признается.
— Я тебя люблю, — осторожно завожу за ухо прядь ее волос. — Ты у меня самая-самая. И еще непременно покажешь этому Тимуру, где раки зимуют!
— Даже не сомневайся! — Грановская шмыгает носом и вскакивает со стула. — Так, ну все, хватит киснуть! Ты оделась? — окидывает меня взглядом и удовлетворенно кивает. — Теперь иди умойся, и бегом на выход! А то Соколова без нас в армию заберут!
Глава 40
Еще вчера осень играла яркими красками. Заливала воздух солнцем, а дороги усыпала золотыми листьями. Но сегодня все совсем иначе. Небо хмурится и по цвету напоминает ледяную сталь. Ветер колючий и холодный. Так и лезет за шиворот, пуская по спине мириады мурашек.
У военкомата полно народу. Человек тридцать, не меньше. Тут и старшее поколение, и молодежь. Кто-то плачет, кто-то веселится, кто-то обнимает призывников.
Продираемся через густую толпу и ищем глазами своих. Автобус, который повезет парней в распределительный пункт, отправляется минут через пятнадцать, поэтому желающие попрощаться уже давно на месте.
— Вот они! — взвизгивает Лерка, заметив нашу компашку.
Медленно приближаюсь к друзьям, и с каждым шагом но́ги почему-то слабеют. Становятся ватными и, по ощущениям, вязнут в совершенно сухом асфальте.