Татьяна Никандрова – Никто не узнает (страница 15)

Вот так просто и откровенно. Надо признать, что, в отличие от меня, Богдан потрясающе прямолинеен и раскован. Интересно, с возрастом у него это пройдет? Надеюсь, что нет. Люди, умеющие открыто признаваться в своих желаниях, достойны уважения.

— Ну что, увиделись? Теперь можешь идти домой, — продолжаю играть свою роль непробиваемой стервы.

Ну а что мне еще остается? У меня тут муж, куча знакомых вокруг… Я не могу просто взять и позволить чувствам взять верх над разумом. Не место здесь для этого. И не время.

— Поздно притворяться, Карин, — понизив голос до интимного шепота, произносит Богдан. — Я же вижу тебя насквозь.

— Ты так думаешь? — иронично вскидываю брови.

— Ну да, это легко, когда однажды уже побывал внутри, — в его глазах загорается шальной огонек.

Мне кажется, или он намекает на секс? Или это я всего слова Богдана воспринимаю в интимном окрасе? Черт бы побрал этого юнца с его двусмысленными фразочками!

— Ладно, приятно было пообщаться. Я пойду — усилием воли выдергиваю себя из неподобающих мыслей. — Хорошего вечера.

— Думаю, вечер и впрямь будет хорошим, — нараспев отвечает Богдан, хитро улыбаясь.

Боже, ну что он еще задумал?

Глава 18

— Кариночка, дорогая! — мне навстречу идет Инесса Климентьева, моя приятельница и по совместительству бывшая жена министра по сельскому хозяйству, которая после развода умудрилась оттяпать у него половину состояния.

— Здравствуй, рада тебя видеть, — искренне улыбаюсь я, разглядывая не по годам благоухающую женщину.

Инессе чуть за сорок, но больше тридцати пяти ей не дашь. То ли дело в ее игривой манере общения, то ли во впечатляюще стройной фигуре, то ли в глазах, блеск которых виден даже на расстоянии.

— Взаимно, милая, взаимно, — женщина аккуратно прикладывается своей щекой к моей, выпуская в воздух короткий чмок. — Выглядишь сногсшибательно. Если это результат работы косметолога, то срочно требую его номер!

— Тем, кто испил эликсира молодости, косметологи не нужны, — в тон ей шучу я.

— Ой, чертовка! Умеешь говорить красиво! — Инесса приобнимает меня за талию и разворачивает на девяносто градусов. — Кстати, я тебе рассказывала про своего нового любовника? Вон, там стоит, блондин в красном галстуке. Видишь? Алексей Дубровин. Начинающий писатель, кстати. Очень талантливый мальчик.

— Правда? — с сомнением тяну я, разглядывая парня, которому от силы лет двадцать пять. — И о чем пишет?

— Фантастику, кажется, — откровенно любуясь своим знакомым, отзывается она. — Может, почитаешь на досуге? Дашь отклик. Ну, типа над чем поработать, что улучшить, а?

— Я, к сожалению, фантастикой не увлекаюсь, но могу посоветовать редакторов, которые оценят жизнеспособность его рукописей, — тактично отказываюсь я.

Читать бредятину вчерашнего подростка меня как-то совсем не тянет. С вероятностью в восемьдесят процентов он пишет графоманские рассказы в стиле «на Землю напали инопланетные завоеватели, и наша миссия — спасти родную планету». На определенном этапе взросления почти все мои однокурсники с журфака грешили подобным.

— Договорились, — кивает Инесса. — Ты не против, если я вас познакомлю? Он просто искренне восхищается твоим творчеством, милая. Ты же у нас талантище!

Не дождавшись моего ответа, она машет своему Алексею, подзывая его поближе. Парень, явно встрепенувшись, приосанивается и чересчур торопливой походкой направляется к нам.

Ну вот, отлично. На носу еще один неловкий диалог с представителем юного поколения. И почему мне так «везет» сегодня?

Смотрю на Карину, и внутри все сиропом обливается. Горячим таким, булькающим. Она настолько изящна, грациозна и женственна, что на ее фоне все остальные девушки, которых я раньше считал привлекательными, теперь представляются мне размалеванными мартышками.

Понимаете, красота бывает разной. И по типу, и по сроку существования. Иногда случается так, что встречаешь эффектную женщину, а затем она открывает рот, произносит несколько предложений, и вся ее красота рассеивается, словно туман по утру.

А вот с Кариной все иначе. Ее внутренняя притягательность ничуть не меньше внешней. То, как она говорит, держится, улыбается, как убирает за уши темные шелковистые волосы, вызывает во мне прилив острого и абсолютно неконтролируемого возбуждения.

И это при том, что Карина совсем не стремится выглядеть нарочито сексуально. На ней довольно скромное элегантное платье, она совершенно не выпячивает напоказ свои прелести, но, тем не менее, при одном только взгляде на нее низ живота наливается сладкой болью, а мысли превращаются в натуральную порнуху.

Мне хочется подойти к ней, провести ладонью по нежной бархатной коже, собрать мурашки, глубоко втянуть ее жасминовой запах, а затем засунуть руку ей в трусики. Туда, где в прошлую нашу встречу было очень тепло и влажно… Короче говоря, в своем воображении я уже трахнул Карину на каждом столе этого пафосного ресторана. На каждом стуле и у каждой стены.

Без особого удовольствия отпиваю кислое шампанское, которое представители здешнего «сливочного» общества лакают с каким-то странным, непонятным мне смаком, и вновь ищу взглядом ту, ради кого я впервые со школьных времен напялил белую рубашку и пиджак.

Карина стоит у стены, увешанной полотнами с какой-то безобразной мазней, в компании неизвестного мне пацаненка. Стоит и мило так беседует. Улыбки ему свои адресует, голову слегка набок наклоняет, когда он что-то ей щебечет, даже кивает изредка. Типа интересно его ересь слушать.

Нет, значит, со мной ей общаться западло, а с каким белобрысым хмырем — пожалуйста. Ну и где здесь справедливость?

Откладываю в сторону бокал и, плюнув на предрассудки, направляюсь к противной парочке, намереваясь вмешаться в их, без сомнения, занудный разговор. Не для того я приперся на эту унылую вечеринку, чтобы со стороны наблюдать, как женщина моей мечты дарит внимание другим.

— В этой картине я вижу противостояние добра и зла. Путь света труден и тернист, а еще он всегда лежит через мглу. Именно эту идею закладывал Дербинский, — доносится до меня обрывок разглагольствований блондина, когда я останавливаюсь за спиной Карины, в полумере от нее. — Мазки грубые и размашистые — это символ несогласия. Но пастельные цвета призывают к отказу от агрессивной борьбы. Силой ничего не добьешься, нужно проникать в умы через сердце.

Перевожу взгляд на полотно, которого, судя по всему, касается обсуждение, и недоуменно вздергиваю бровь. Он что, серьезно? Противостояние добра и зла? Отказ от агрессии? Как это все можно увидеть в картине, которую, положа руку на сердце, и картиной-то не назовешь.

Это больше похоже на фрагмент простыни, на которой возились вымазанные краской дети. Или на салфетку, в которую кто-то высморкался разноцветными соплями. Белый фон, чудовищное серо-буро-малиновое пятно посередине и растекающаяся клякса в нижнем правом углу — вот вам и вся каляка-маляка. Довольно вырвиглазная, надо сказать.

— Как концептуально! Как виртуозно! — продолжает восхищаться Каринин собеседник. — Подача экспрессивна и в то же время проста!

Феерическая мутотень! И картина, и блондин этот. Ну че за хрень он несет? Какая нафиг подача? Художник, походу, непросыхающий алкоголик, по синьке балующийся красками. По-другому объяснить дурдом, творящийся на холсте, я не могу.

Заранее прошу прощения у ценителей подобной «живописи», но, по-моему, это не искусство, а самое настоящее дерьмо. Вот у Васнецова, например, картины действительно стоящие.

Меня сложно назвать эстетом, но даже я восхищался, всматриваясь в грустное лицо Аленушки, и испытывал благоговейный трепет, глядя на внушительные фигуры трех богатырей. Вот это я понимаю, живопись. Это по-настоящему красиво и со смыслом. А хаотично размазывать краску по холсту я и сам могу. Ничуть не хуже этих сраных авангардистов.

— А мне кажется, художник просто хотел срубить бабла, вот и придумал байку о противоборстве добра и зла, — не выдержав, заявляю я.

Стройная спина Карины вздрагивает, а еще через секунду она кидает на меня косой взгляд через плечо. Вслед за ней мое присутствие замечает и ее собеседник, смазливый лощеный дрищ в пидорском галстуке.

— Как можно? — он возмущенно выпучивает глаза. — Дербинский — признанный гений! Его картины стоят миллионы рублей!

— Признанный кем? Оценщиками, которые назначают этой мазне такую стоимость? — усмехаюсь я, подходя поближе. — По-моему, такие картины и их баснословная цена — это всего лишь один из способов ухода от налогов. Что-то типа офшора, только не так банально.

— Как это вообще связано? — немного помолчав, отзывается парнишка.

— Ну, не знаю… Эти художества кто-то же покупает, правильно? А потом жертвует, скажем, какому-нибудь музею или вот фонду. И вуаля — налогооблагаемый доход уменьшается на приличную сумму. Потому что это типа меценатство, благотворительность, — пока я говорю, логическая цепочка действительно выстраивается в моей голове.

— А вы неплохо разбираетесь в современном искусстве, Богдан, — иронично бросает Карина, и, слегка повернувшись, я замечаю пробивающуюся на ее губах улыбку, которую она, само собой, пытается сдержать.

Поверить не могу. Неужели она тоже считает, что творчество этого Дербинского — полная хрень? А я-то думал, в ее кругах принято восхищаться подобной дребеденью.