Татьяна Никандрова – Люблю тебя врагам назло (страница 35)

— Хорошо, — ответила я.

Хотя, конечно, думать тут было не о чем.

Ярослав

На следующий день после того, как я навалял Глебу, к нам на урок истории пришла целая делегация: класснуха Ксения Степановна, школьный психолог, директор и еще какая-то женщина, которая, как выяснилась, была мамкой Тарасова.

Они долго и муторно разбирались в деталях произошедшего. И с подачи моих одноклассников вышло так, что я ни с того ни с сего набросился на Глеба и избил его. Эту версию произошедшего поддержали не только Тарасов, Баширов и Антюшин, но и те ребята, которых в тот день вообще не было рядом.

Порой в разговор встревал Павлик, но его никто не слушал, потому что он, как последний лопух, признался, что в момент драки еще был в здании школы.

Я пытался объяснить случившееся, но громко верещащая мамашка Тарасова не давала мне и рта открыть. Остальным взрослым вроде как казалось убедительной версия о том, что обезумевший детдомовец способен просто так затеять драку. Ярлык неблагополучного социопата, с которым живет каждый выходец сиротских учреждений, не давал мне права отвечать агрессией на агрессию, не давал права обороняться. Я по определению был виноват.

Когда мне наконец дали слово, я постарался изложить ситуацию максимально правдиво. Однако о деталях оскорбления Алисы умолчал. Не хотелось, чтобы все сейчас начали разбираться, что именно Глеб ей сказал, и повторяли эти мерзкие слова. Я просто сообщил, что у нас Тарасовым завязалась словесная перепалка, а потом он бросил в меня булыжник.

После этого одноклассники подняли меня на смех, утверждая, что я все выдумал. Нашлись даже те, кто якобы слышал мои угрозы в адрес Тарасова еще до драки. Мол, я в принципе его невзлюбил, поэтому и прицепился.

Короче, все эти разговоры как обычно вели к тому, что мне не место в такой приличной школе, и меня нужно отчислять.

Алиса, все это время хранившая молчание, подняла руку и попросила у директора разрешения высказаться.

— Дмитрий Александрович, мне жаль, что я не поставила вас в известность ранее. Но теперь у меня нет права молчать. С самого первого дня, как Ярослав пришел в наш класс, почти все мои одноклассники отнеслись к нему с предубеждением, объявили холодную войну и пытались подставить.

Она рассказала ему о случае с подброшенным телефоном, об игнорировании, о злых словах, которые говорили за моей спиной. Удивительно, но она нисколько не боялась сдавать своих одноклассников прямо на их глазах. Она не скрывала имен. Говорила, как есть. Несколько раз Алису пытались перебить, но она невозмутимо продолжала.

— В тот день Тарасов повел себя очень гнусно и стал оскорблять меня из-за того, что я дружу с Ярославом. А когда Калашников сделал ему словесное предупреждение, тот и правда кинул в него камень. Если вы не верите мне, то посмотрите на затылок Ярослава, там есть ссадина. Если не поверите своим глазам, то я найду независимых свидетелей, ребят из других классов, которые видели произошедшее. Если вы не поверите им, то я попрошу папу помочь разобраться с этим делом. Мы доведем его до суда и там разберемся, кто прав, а кто виноват.

— Малыгина, чего ты несешь? — Тарасов недоверчиво смотрел на нее.

— А как иначе? Лично я против несправедливости. А ты, Глеб? — голос Алисы звучал твердо.

В эти минуты я с трудом узнавал ее, настолько решительной и несгибаемой она выглядела.

Не знаю, что именно в обличительной речи Алисы подействовало на взрослых, но, еще немного порассуждав, они решили применить ко мне какое-то дисциплинарное наказание и не выкидывать из школы. Я вновь вышел сухим из воды.

Что ж, Малыгина уж в который раз спасла мою задницу. И надо было признать, что я так долго продержался в этой школе только благодаря ей.

В последнее время я стал гораздо меньше курить, потому что начал экономить. Если бы меня спросили, зачем, то я вряд ли бы смог вразумительно ответить.

Но на подсознательном уровне я понимал, что причина скорее всего в Алисе. Мне хотелось куда-нибудь пригласить ее. На дворе была зима, и бесконечно морозить Малыгину, гуляя туда-сюда по улицам, было негуманно.

Ополчившиеся против меня одноклассники, сами того не ведая, оказали мне дружескую услугу. Их нападки сближали меня с Алисой, которая была настолько доброй, что, казалось, была готова лечь на амбразуру ради справедливости.

После уроков я ждал, пока она переобуется, наденет куртку, завяжет на шее шарф, потом развяжет его и снова завяжет уже по-другому, водрузит на голову шапку, поправит волосы, проверит сумку и, наконец, с улыбкой посмотрит на меня, демонстрируя, что готова.

— Пойдем посидим где-нибудь? — предложил я.

— Где, например?

— Может, есть какие-нибудь кафе неподалеку? Чтобы можно было выпить горячего чаю и перекусить?

Алиса задумалась, а через секунду щелкнула пальцами:

— Да, на Цветочной есть моя любимая блинная! Пойдем туда? Я там сто лет не была! Ужасно захотелось блинов с шоколадной пастой и клюквенный морс!

Мы вышли на улицу, и ледяной ветер буквально отхлыстал нас по лицам. С неба летели массивные белые хлопья. А когда они приземлялись на волосы Алисы, то таяли не сразу, а постепенно. Красивое зрелище.

Блинная, куда привела меня Малыгина, оказалась действительно очень уютным местом. И к тому же совсем недорогим, что не могло меня не радовать.

Сделав заказ, мы расположились за укромном столиком у окна на мягком малиновом диване. Места на нем было немного, поэтому мы сели так, что наши ноги касались друг друга, но, к счастью, Алиса не пересела на стул напротив.

Когда официантка принесла "панкейки", которые Малыгина посоветовала мне заказать, я удивился тому, насколько эстетичной была подача блюда. Пухлые блины лежали друг на друге, напоминая башню, а прослойкой между ними был густой шоколадный крем. Сверху лакомство украшали свежие ягоды и сахарная пудра.

При виде еды я сразу почувствовал голод. Однако едва я потянулся к блинам, как Алиса легонько шлепнула меня по ладони. Я одернул руку, вопросительно взглянув на нее.

— Подожди секунду, — улыбнулась она и зачем-то полезла в сумку.

Девушка достала зажигалку и довольно внушительного размера свечку, которую воткнула в мои панкейки и ловким движением подожгла.

— С Днем рождения, Калашников! Желаю, чтобы твоя жизнь была такой же сладкой, как шоколадный крем на этих блинах! — с этими словами она звонко чмокнула меня в щеку, обдав волшебным ароматом шампуня и духов.

— Откуда ты узнала? — изумленно спросил я.

— Я спросила у Ксении Степановны, — весело сообщила Алиса. — А ты, хитрец, даже не собирался мне об этом говорить, верно?

— Я не очень люблю свой день рождения, — признался я. — Это первый раз, когда в этот день произошло что-то по-настоящему хорошее.

— Первый, но не последний, — подбодрила Малыгина. — Задуй свечу и загадай желание. Это такая традиция.

— А желание точно сбудется? — усмехнулся я.

— Сбудется, если загадаешь от души, — совершенно серьезно ответила она.

Я набрал в легкие воздух и подул на свечу. "Хочу еще много раз праздновать свой День рождения вместе с Алисой" — загадал я.

После этого она разрешила мне приступить к еде, а сама вновь полезла в сумку.

— Яр, я приготовила тебе подарок, — смущенно заявила Малыгина, убирая прядь волос за ухо.

Я напрягся. Не хватало только того, чтобы она израсходовала на подарок деньги, которые для нее, может, и были незначительно суммой, но для меня почти наверняка стали бы целым состоянием.

— Сильно не обольщайся, я не потратила на него ни рубля, — словно прочитав мои мысли, сказала она. — Точнее потратила, но еще летом, до знакомства с тобой. В общем, вот.

Она поставила на стол стеклянную банку с оливками. Вот это да! Я удивленно вскинул брови и не смог сдержать смех.

— Это не простые оливки, — внимательно глядя мне в глаза, поведала Алиса. — А самые вкусные оливки на свете. Серьезно. Когда мы отдыхали в Греции, я купила себе такие на пробу. А, отведав их, забила банками почти весь свой чемодан.

Я рассмеялся еще громче. Как мило, что она запомнила мою вскользь брошенную фразу про любовь к оливкам.

— Да-да, — продолжала Алиса. — Это оливки, фаршированные болгарским перцем. Они короли всех оливок.

— Спасибо, Алиса, — сказал я, осматривая банку, на этикетке которой не было ни слова по-русски.

— Но это еще не все. Главная ценность подарка заключается в том, что это моя последняя банка. Все остальные я слопала. Так что, можно сказать, от сердца отрываю.

— Ты уверена, что я стою таких жертв? — насмешливо поинтересовался я.

— Уверена, — лаская меня своим янтарным взглядом, ответила Алиса. — Даже если бы это была последняя банка оливок в мире, я бы все равно ее тебе подарила.

От ее слов у меня перехватило дыхание. Сердце, наполненное нежными чувствами к этой прекрасной девочке, сжалось. Я смотрел в ее золотисто-карие глаза и думал, что она единственная, кто действительно важен для меня.

— Поцелуешь? — робко спросила Алиса.

И тут я погрузился в счастье. Погрузился в любовь. Я целовал ее мягкие губы, наслаждаясь вкусом радости, восторга и упоения. Впервые она не сопротивлялась и отвечала на требовательные движения моего языка. Алиса казалось родной и уютной.

Через пару минут она попыталась мягко отстраниться от меня, но мне было мало. Я хотел держать ее в своих объятьях вечно и никогда не отпускать.